О чём молчат летописи

Предисловие

Я много раз проходил мимо двух листочков, помещённых в нескольких местах на щитах объявлений  дирекции и профкома, лишь бегло их прочитав и, по обыкновению, не придав никакого значения инициативам общественного толка. Мимо вот этого текста

О Б Р А Щ Е Н И Е

Уважаемые сотрудники ФГУП «НПО ГИПО»!

12 апреля 2007 года исполняется 50 лет со дня основания предприятия.

Оргкомитет обращается к Вам с просьбой поделиться личными воспоминаниями о ГИПО:

-        работа, учёба, общественная и спортивная жизнь;

-        руководители и специалисты, друзья, коллеги, работавшие с Вами;

-        деловые контакты с научно-техническим сообществом страны.

Надеемся, что в вашей памяти оживут и станут общим достоянием наиболее яркие события истории ГИПО: создание и формирование коллективов лабораторий, отделов, цехов; рост научных кадров; становление и развитие научных направлений; научно-технические связи с другими предприятиями, контакты с крупными учёными, руководителями МОП и других ведомств, академий, НИИ и ВУЗов страны, космонавтами и крупными политическими и общественными деятелями; строительство производственных корпусов, жилых домов, детских комбинатов, пионерского лагеря, базы отдыха, спорткомплекса.

Вспомните наши праздники, вечера отдыха, субботники, семинары, работу в командировках и на полигонах, общие собрания.

Желательно, чтобы ваши воспоминания были сопровождены памятными фотографиями.

Представленные Вами воспоминания предполагается использовать в создаваемом музее истории ГИПО, возрождающейся газете «ЛУЧ» и книге, готовящейся к юбилейной дате.

Оргкомитет планирует издать к юбилею поэтический сборник наших авторов после рассмотрения редакционной коллегией представленных стихов.

Будем признательны, если это обращение «по цепочке» дойдёт и до наших пенсионеров – бывших сотрудников  ФГУП «НПО ГИПО» и получит отклик в их памяти.

С предложениями по возникающим вопросам прошу обращаться:

Баранов Валерий Алексеевич – тел. 2-34-19-72 (вн. тел. 1-18)

Насырова Ольга Владимировна – тел. 2-34-35-31 (вн. тел. 2-30)

Мирумянц Сурен Осипович – тел. 2-34-33-82 (вн. тел. 2-97)

Бекетова Антонина Кузьминична – тел. 2-34-33-82 (вн. тел. 3-16)

Председатель оргкомитета

Генеральный директор                                            В.П. Иванов

А потом вдруг зацепило: ну, что я хожу здесь, как неродной. Меня ж просят поделиться воспоминаниями, а мне  ведь есть, что вспомнить. При мне прошли уже четыре довольно круглые юбилейные даты: 25, 30, 40, и, наконец, 50 лет предприятию. Но первые две почему-то не запомнились. А вот две последние  отмечались весьма торжественно и помпезно. Были, в частности, изданы красочные сборники по истории предприятия, книги [1,2] к сорокалетию, и книга [4] – к полувековому юбилею. В официальных летописях история ГИПО изложена восторженно и вдохновенно. Я был очарован и невольно преисполнен гордости, читая эти творения. Неужели и я здесь был? Не узнаю этих мест.

В моих воспоминаниях «ожили и стали общим достоянием» другие события, которые мне кажутся не менее важными и интересными. А летописи о них молчат.

В изложении событий я руководствовался только одним правилом: всегда называть кошку кошкой, а не как-нибудь по-другому. И самое главное – не врать самому себе, ничего не придумывать, а только прислушиваться к собственным ощущениям и переводить их в слова. Ощущения вернее знаний: годовалый малыш ничего не знает о законах механики, но прекрасно удерживает равновесие.

О чём молчат летописи

        На дипломе

В 1979 году я закончил пятый курс инженерно-физического факультета Ленинградского института точной механики и оптики (ЛИТМО)  и был направлен в ГИПО на преддипломную практику и дипломную работу с последующим распределением сюда же, на работу уже постоянную. Распределение в Казань считалось самым непрестижным. Нерадивых старшекурсников пугали Дербышками, как чёрта ладаном. Я много раз слышал это слово Дербышки, но не давал себе труда вникнуть в его смысл. Оно подсознательно воспринималось, как некое арго, жаргонный синоним слова Голгофа, а не реальный населённый пункт. Очерёдность выбора выпускником места распределения определялась успеваемостью, то есть, лучший выбирал себе место из полного списка, каждый следующий – из того, что осталось. Главным же критерием выбора места распределения был уровень его снабжения продовольствием и товарами или близость к Москве. Казань по этим показателям выглядела очень плохо. Поэтому Казань не выбирали, она оставалась для самых неуспешных. Думаю, что такие же отношения с Казанью были и у московских  ВУЗов.

Я самым неуспешным не был, и в Казань попал случайно, не  вызвался, а просто не отказался  поменяться распределениями с одной одногруппницей. Для неё это было очень важно, а мне было всё равно по причине природного разгильдяйства, фатализма и пофигизма.

Впервые я ступил на казанскую землю в первых числах  августа 1979 года. Поезд пришёл ночью, и первый мой ночлег в Казани состоялся на скамейке привокзального скверика (Тукаевский садик). Утром я пошёл искать ГИПО. Спрашивал долго, около вокзала про ГИПО никто не знал, в справочной службе тоже не могли найти ни адреса, ни телефона. Наконец один, с утра подвыпивший мужичок, смог мне помочь: "«Да это же в Дербышках, у меня там брат работал». Ах, вот что такое Дербышки. Сажусь на электричку, схожу, разумеется, на станции «Дербышки», то есть, не доезжая одного перегона, снова спрашиваю. Здесь уже сразу показывают направление. Иду вдоль путей по песку, с тяжеленной сумкой и, конечно, тяжеленной головой после долгой посиделки в купе с общительными попутчиками. Не каждый день едешь навстречу своей судьбе, а вагонная обстановка очень располагает к откровениям.

 Дело к полудню, становится очень жарко. Жарит  сверху, жарит  изнутри. Какое-то время волоку сумку, ещё не воспринимая сумеречных сигналов подсознания: сумка слишком тяжела, что-то не так. Наконец, открываю её по неясным ещё мотивам и нахожу три бутылки пива, запрятанные среди тряпья. Купил их ещё в Москве и забыл про них. Они даже прохладные. Нечаянная радость всегда полнее долгожданной, поскольку не омрачена никакими разочарованиями. Идти сразу стало неизмеримо легче. (ищи у Блока).

Первую научную проблему вынужден решать на подходе к проходной института. Тогда ближайшим строением к проходной был хлебозавод, а всё остальное пространство занимал лес, других строений не было. После пива ищу в лесу укромное местечко и обнаруживаю, что сделать это почти невозможно: лес редкий, без подлеска, и почти под каждой сосной – маленький пикник, роскошь человеческого общения под водочку на всём широком лоне летней природы, уединиться практически негде. Хотя это был рабочий день, ну, может быть, пятница.

Удивила невыразительность проходной, нет никакой помпезности, присущей обычно солидным заведениям, всё очень скромно, и даже нет никакой вывески. Зато хорош забор – маленькая китайская стена с башенками и роскошным обрамлением из колючей проволоки по верху, да ещё с какими-то странными проволочными завитушками.  Параллельно каменному забору, с отстоянием в несколько метров внутрь территории идёт стена из колючей проволоки, по самому верху которой проложены провода на изоляторах.

На преддипломную практику и диплом меня определили в отдел 100, лаборатория 101. Начальником лаборатории был тогда некто Гузельбаев, с непривычным для  русского  уха именем – Яхия Зинаттович. Мы как-то сразу друг другу не понравились. Он начал беседу со мной с вопроса, почему я опоздал с приездом. На какой он рассчитывал ответ? По-моему, убедительнее было просто констатировать. По моим наблюдениям, очень многие лишние вопросы  начинаются со слова почему. Их особенно любят задавать начальники всех рангов, почти неизбежно принуждая подчинённых врать, а себя – выслушивать враньё. Видимо, они находят в этом какую-то форму психологической компенсации. Гузельбаев получил, разумеется, свою дозу утешения, ну а моя биография в ГИПО началась под знаком этого дурацкого вопроса.

Но первую чёрную метку в ГИПО я получил ещё в отделе кадров, при заполнении анкеты. Там среди прочих был вопрос о том, не находились ли мои родственники во время войны на оккупированной немцами территории. Я не понимал тогда, кому и зачем нужны эти сведения, и честно написал, что моя бабушка находилась на оккупированной территории около двух месяцев (я родом из Тверской области). Оккупацию она большей частью пересидела в  подвале, или пряталась в лесу, спасаясь от бомбёжек и обстрелов со всех сторон, – фронт за короткое время прошёл к Москве и обратно. И только позднее до меня дошёл смысл этого вопроса в анкете: для родины я теперь не вполне благонадёжен, – моя бабка, по мнению советской власти, вполне могла вступить в сговор с немцами и предать родину. А значит – нечист и я, такая скверна за два поколения не выветривается. К этому можно добавить, что мой отец Арсений Ильич сидел по знаменитой 58-ой (антисоветская агитация и пропаганда). Я всегда чувствовал, что его досье идёт за мной по пятам.

Гузельбаев вскоре уволился, я даже не запомнил, как он выглядит; случись встретить, – я его не узнаю. На проводах один самодеятельный стихотворец зачитал своё посвящение ему, которое заканчивалось строками:

      Быть может, подумаешь, Яша?

А в общем-то, х.. с тобой!

По-моему, нечаянно получилось очень искреннее напутствие, как говорится, от всей души. Излишне говорить, что я был полностью солидарен с  автором в резюмирующей части.

Исполнять обязанности начальника лаборатории стал Логинов Валентин Николаевич. Он же был руководителем моего дипломного проекта. Я очень быстро понял, как мне не повезло с руководителем. Он не был специалистом, это был мелкий, трусоватый администратор и правоверный коммунист, не принципиальный конечно, а из той подлой своры приспособленцев, каковых в КПСС было уже большинство. Учиться у него было нечему, кроме соблюдения распорядка. Что-то ханжеское было во всём его облике, в словах, интонациях, манерах и, разумеется,  поступках.

Помню, когда преддипломная практика уже близилась к концу, но по официальным срокам ещё не закончилась,  я совершенно случайно узнал, что приезжал уже представитель института, встречался со всеми руководителями практики, записал выставленные ими оценки и уехал. То есть, практика закончена. Мне мой руководитель ничего об этом не сказал. Заодно узнаю, что все наши дипломники (из ЛИТМО) получили за практику оценку «отлично», а я получил «хорошо», и что почти все  уже разъехались на маленькие импровизированные каникулы между преддипломной практикой и собственно дипломной работой. Иду к Логинову и прошусь у него тоже съездить на недельку к родителям, помочь выкопать картошку. Он крепко озадачился и попросил время подумать. Думал дня три, потом вынес поистине соломоново решение: « Я не могу тебе запретить ехать, но и разрешить не могу. Если поедешь, то только под свою ответственность». Ну, спасибо, что хоть так. А ведь потом, уже по ходу дипломной работы, просто «стучал» в отдел подготовки кадров и «не ручался» за мою защиту, поскольку я позволял себе иногда свободный график работы. Я откровенно не люблю распорядки, расписания, режимы, субординацию, подчинённость и любое начальство. Оно, кстати говоря, всегда это отлично чувствует, это невозможно скрыть.

Предварительная защита дипломного проекта происходит перед сотрудниками отдела. Я докладывал минут сорок обо всём, что сделал по теме проектирования. Когда закончил, наступила тишина, потом поднялся некто Сысолятин. Он был не с нашей, 101-ой лаборатории, а с какой-то другой, но из нашего же отдела.  Это был крупный суетливый старикан с мутноватыми глазами и синеватым носом. Говорили, что это фронтовик, никогда не бывавший на фронте, но отважно дравшийся после войны за фронтовые льготы. Кажется, он был тогда парторгом отдела. Сысолятин  произнёс: «Товарищ не готов. На защите надо уложиться в 10 минут, а он нам ликбез устроил, чуть ли не на час». Я был в шоке, я никак не ожидал, что от меня ждут репетиции спектакля, а не разговора по существу. Имитации вместо дела. Возможно, это специфический «фронтовой» опыт моего оппонента.

На защите (защищались в тот день одни ЛИТМОвские) Логинов  опять подстраховался: все руководители выставили своим подопечным предварительную оценку «отлично», у меня - «хорошо». Окончательная оценка государственной комиссии – у меня «отлично», у остальных «хорошо». Я здесь не хвалюсь, уже говорилось, что контингент в Казань (из Питера, по крайней мере) поступал слабый, оценки относительные. Но как принципиален был  мой руководитель! Сейчас он служит церковным старостой, глубоко верующий человек, счастлив своим новым служением и вновь открывшейся истиной.

В работе отдела я участия не принимал, хотя и был оформлен на полставки техником. Отдел же занимался теплопеленгаторами и, насколько я знаю, успешных проектов не было за всю историю отдела. При мне запускали сканирование макета прибора, который называли, кажется, «Изделие 200» (хорошо, что не «Груз 200»). Со страшным треском он поработал с полминуты, потом что-то хрястнуло, и движение заклинило. Больше работающих приборов мне здесь увидеть не довелось. Запомнилось ещё название:  «Мак-УФ». Оно здесь произносилось очень часто, всегда в обрамлении слов и восклицаний, указывающих на невероятную прогрессивность и перспективность всего, что с ним связано.

Но работа с приборами было, кажется, не главным занятием. Всё время на виду и на слуху была, например,  работа по оформлению заявки на получение спирта.  Спирт выдавался очень качественный и полагался для технических целей: чистки оптики, протирки контактов и т.п. Но реально учинять такое  варварство никому в голову не приходило: продукт употреблялся по естественному  назначению, то есть, просто употреблялся. Заявку надо было оформить таким образом, чтобы обосновать максимальное количество спирта, она очень строго проверялась снабженческой службой, и неубедительное заполнение бумаг могло привести к непоправимым последствиям – уменьшению выдачи. Поэтому священнодействие над заявкой поручалось самому серьёзному и ответственному работнику под пристальным руководством начальника отдела. Кажется, этим занималась Кашкарова Надежда Александровна. Бумага у неё была очень солидная, почти в размер газетного разворота, с немыслимым количеством граф, пунктов и позиций.

Всё то же самое происходило и в других отделах, но первые впечатления всегда самые яркие.

При мне из отдела увольнялся молодой специалист, отработавший свои законные три года. Я, как начинающий, спрашивал его, как ветерана, прошедшего огни и воды: «А что здесь по работе делать-то надо?». Он отвечал: «Да что хочешь, то и делай, а вообще-то можно ни хера не делать». Забегая вперёд, могу сказать, что этот парень оказался единственным специалистом ГИПО, у которого я хоть чему-то научился.

Начальником отдела был Иванов Владимир Михайлович. Он произвёл на меня хорошее впечатление, которое сохранилось навсегда. Это очень спокойный, неспешный и рассудительный человек. Сначала он обстоятельно обо всём меня расспросил, потом участвовал в обсуждении задания на дипломное проектирование, подготовленного Логиновым и, как я помню, убрал из него самые «убойные» пункты. Я оценил это только позднее. Хотя я слышал о нём разные отзывы, но верю только собственным впечатлениям.

Заместителем начальника отдела был Толстой Игорь Александрович. Как я потом видел на множественных примерах,  должность зама в ГИПО  – это синекура, отстойник для несостоявшихся начальников, а также для никчемных, но блатных, со связями личностей, часто бывших комсомольских или партийных активистов. Толстой был как раз из самого проституточного сословия позднего Советского Союза  –  бывший комсомольский деятель. Я бы совсем тогда не заметил это серое существо, если бы не чемодан. Пунктуально, как никто другой, то есть, каждый день, неспешно, с выражением значительности не только на лице, но и в осанке,  и в походке, он нёс свой чемоданчик: утром – из первого отдела, вечером – в первый отдел. С таким чемоданчиком в советское время добропорядочные и благонамеренные пожилые граждане ходили в баню. В него как раз помещается комплект белья, мыло с мочалкой, чекушка и даже небольшой веник. Чемоданчики, так похожие на банные, закрепляются в первом отделе за теми исполнителями работ, которые часто и много пользуются литературой с грифом секретности. Они заранее комплектуются нужной литературой, так удобнее и работникам первого отдела, и пользователям.

Заместитель начальника отдела занимается исключительно текущими хозяйственными делами и мелкими организационными вопросами повседневной жизни подразделения. Никакая секретная литература ему не нужна. Но Толстой чемоданчик  заимел, и каждый день лет сорок дефилировал с ним  из одной оконечности большого здания в другую и обратно, как фотомодель по подиуму, на глазах очень многих зрителей и, может быть, самое главное – мимо всех кабинетов дирекции. Не заметить его было невозможно, что и было, конечно, основной целью. Этим он и запомнился. А больше ничем, кроме фамилии.

Ровно через 20 лет мне снова пришлось прийти в этот отдел, уже  в качестве штатного сотрудника, и первое, что я увидел – Толстой с чемоданом. К этому времени в стране всё изменилось –  визитная карточка сотого отдела осталась прежней. Про такое обычно говорят с очень позитивными интонациями: отдел с традициями.

Вообще, сотый отдел был тогда самым «чемоданным» отделом в институте, здесь было особенно много любителей картинно гулять с чемоданом. Но Толстой был артистичнее всех.

Р.S.

Немного про мои первые впечатления о городе и горожанах того времени, семьдесят девятого. Казань мне понравилась. После чопорного Питера Казань казалась городом более домашним, уютным, горожане более просты и открыты в общении. На перроне визжат поросята, которых в мешках тащат с рынка. Грузы здесь носят на коромыслах. Такие коромысла применялись и на моей родине, но только для того, чтобы носить воду из реки или колодца, а здесь носят любые грузы.

Здесь очень  много красивых женских лиц, причём красоты часто необычной, своеобразной, непривычной для европейского глаза. Палитра красок у природы здесь намного богаче, с феерическим разнообразием сочетаний европейского с  азиатским, и ей легче творить шедевры. Она рассыпает их вокруг небрежно, щедро, расточительно. Совершенно восхитительные экземпляры можно встретить в самых рядовых местах: это может быть кассирша в булочной, приёмщица посылок на почте, торговка на рынке.  Кажется, бери их прямо сейчас на любой конкурс красоты, и на  профессиональных конкурсанток с их трафаретными параметрами никто на этом конкурсе смотреть не будет.

По сравнению с Питером, очень мало курящих женщин, по крайней мере, они не афишируют этого, если курят, то в укромном местечке. То ли это общая особенность провинции, то ли влияние исламских традиций – не знаю. Сейчас положение выравнивается, а тогда разница бросалась в глаза, была очень заметна и на улице, и на предприятии.

Простота казанских нравов имела своеобразное продолжение. Например, в Казани не было тогда очередей. Дефицит товаров был страшный, но не было очередей в привычном виде, когда люди с тоскливыми лицами очень медленно, унылым цугом продвигаются к прилавку и делают покупки в порядке своего расположения, друг за другом, по очереди. В Казани всё оказалось намного интереснее: в магазине к прилавку пытаются подойти сразу все, а отоваривается тот, кто дотянулся своими рублями до рук продавца. Получается весёлая кутерьма, как добротный канадский хоккей в углу площадки. На пинки, толчки, блокировки никто не обижается – таковы неписаные правила. Поход в магазин становится бесплатным развлечением, – можешь просто смотреть, можешь поучаствовать. Особенно живописно было в винных отделах, ввиду особой креативности покупательского контингента. Сюда за покупкой лучше всего было идти группой человек в пять: согласованными действиями пробиться намного легче, а в одиночку можно было остаться вовсе без покупки. Азарта участникам действа очень добавляло то обстоятельство, что обычно на виду у всей толпы стояли несколько последних ящиков с товаром, который стремительно улетучивается, притом все знают, что в других торговых точках посёлка аналогичной продукции в этот день нет и не будет.

Приведу ещё некоторые наблюдения из этого же ряда, хотя сначала может показаться, что они никак не связаны. Татары всегда подчёркивают свою особую чистоплотность. Иногда это подаётся как чуть ли не главная фишка исламской этики в татарском варианте. Для этого, конечно, есть основания. Татарки – первоклассные хозяйки; для них чистота в доме важнее всего, а опрятность детей иногда даже важнее, чем их воспитание и развитие. Но нигде, например, я не видел таких заплёванных, заблёванных и побитых электричек, как в Казани. Едва ли состоятельно утверждение, что это делают русские. Совсем недавно, уже в нынешнее время, именно, в конце 2002года, мне довелось ехать в электричке Москва-Тверь. После Казани чистота в вагонах режет глаз. Так же, кстати, как и абсолютное отсутствие «зайцев»: при появлении контролёров – никакого движения пассажиров по вагонам. Это в нищей Твери. А в богатой и благополучной (по версии местного начальства) Казани наблюдательный пассажир уже через минуту после посадки точно знает, есть ли в поезде контролёры, в какой они стороне и куда движутся. Это легко определяется по поведению и передвижению безбилетников, каковых обычно полпоезда.

 Аналогично, по всей России нельзя встретить ничего похожего на грандиозные казанские помойки. Если казанский обыватель, вынося помойное ведро, опаздывает к приезду мусоровоза, то мусор  обычно вываливается прямо на газон, под ближайший куст. Я это знаю не понаслышке (в  лихие девяностые годы мне пришлось освоить полный набор самых богемных профессий: кочегара, грузчика, сторожа и, к нашему разговору, дворника). Такого нет больше нигде. Это заметил и главный санитарный врач России Геннадий Онищенко, когда приезжал в Казань в «холерный» год. Вследствие этой традиции, хламом завалены все укромные места на улицах и в парках, придорожные кюветы, лесополосы, городские и пригородные озёра и пруды, пригородные леса, а весной все газоны завалены ещё и собачьим дерьмом. Полагаю, что любой прогресс в этом отношении подвинул бы Татарстан к Европе (а такая цель провозглашена) сильнее, чем сабантуи, курултаи, ипподромы, автодромы, пирамида, суверенитет, латиница и мечеть Кул Шариф, вместе взятые. Научиться мыть руки важнее, чем обвешивать себя стразами. Но об этом здесь не любят говорить.

И грязь в электричках и на улицах, и обилие безбилетников, и  особенности магазинных очередей, – всё это поверхностные проявления  глубинных различий татарского и славянского менталитетов. Русский более критичен к себе  «на миру́», татарин – дома; русский ответственнее перед общиной, татарин – перед семьёй. У татар – абсолютный приоритет родоплеменных ценностей. Свято всё, что внутри дома (семьи, рода, клана), и    относительное безразличие к тому, что за порогом. У славян исторически – общинность,  артельность, соборность, исключительно высокий статус товарищества, взаимопомощи, взаимовыручки. Хороший товарищ дороже родственника, что для татар немыслимо. Тарас Бульба убивает сына за измену товарищам. Стенька Разин топит любовницу только из-за обвинений в отрыве от коллектива. Без этого Русь не состоялась бы и не выстояла в борьбе с «Азией» – с юго-востока и востока, и с «Европой» – с северо-запада и запада. Именно поэтому Русь выстояла, а татарские ханства прекратили своё существование. Вот какие выводы может сделать вдумчивый человек из простого созерцания казанских очередей, помоек и блевотины в электричках.

Защита дипломного проекта состоялась 15 февраля 1980 года, и я сразу уехал сдавать дела в Ленинграде.

На работе

На работу в ГИПО я приехал только в июле. Только что началась Московская Олимпиада. Поезда через Москву не шли, поэтому я ехал из Твери (тогдашнего Калинина) через Нижний Новгород (тогдашний Горький).

Обычно принято устраиваться на работу туда, где делался диплом, но мне в сотый отдел идти не хотелось. У меня были знакомые из отдела 120, и они его усиленно рекламировали. Отдел занимался разработкой приборов для космических исследований. Даже на излёте космической эры в СССР это считалось  всё ещё очень престижным делом. Поэтому в отделе кадров я и попросился в отдел 120.

Начальником отдела был недавно назначенный Мухамедяров Роберт Давлетович. Это довольно крупный, плечистый, широколицый мужичина, шумный и суетливый уральский башкир. Разговаривает всегда скороговоркой, как будто постоянно куда-то очень спешит. Он направил меня в лабораторию 121, которая занималась разработкой ИК-аппаратуры спецназначения, под патронат Барского и Терехова.

Первый день в лаборатории запомнился навсегда. Меня провели на рабочее место и дали альбом с описанием оптической схемы «Секунды». Чуть позднее в комнату вбежал мужичок в сером пиджаке нараспашку, сел за угловой стол и стал как-то исступлённо, яростно названивать по телефону. Мне кто-то подсказал шёпотом: «Начальник лаборатории». Я сразу зауважал этого человека.

Дело в том, что когда я был на практике в ГОИ (на четвёртом курсе), то моим руководителем там был тоже начальник лаборатории, недавний выпускник физфака ЛГУ. Я, к сожалению, забыл его фамилию. Это был очень вежливый и воспитанный молодой парень, деликатный до невозможности и умный до неприличия,  уже кандидат ф-м наук. Он знал все тонкости того, чем занимался каждый сотрудник лучше, чем сам сотрудник. Он мог дать консультацию по любому вопросу, причём объяснял всё бесконечно терпеливо, никогда не раздражаясь. Я, как практикант, очень часто к нему обращался. И вот этот стереотип начальника лаборатории сидел во мне очень прочно (Логинов не в счёт).

Контраст оказался оглушительным. В комнату вбежал ещё один мужик с какими-то ошалелыми глазами (позже я узнал, что это был военпред по фамилии Бодытчик). Едва он показался, наш начальник швырнул телефонную трубку и заорал на вошедшего: «Ты что это, б…., е..ть нас взялся, мы тебе суки, что ли?!». Тот ничуть не смутился: «А я вас е… и буду е..ть, пока не посинеете, или дайте мне бабу». Начальник: «А вот это видишь? (показывает рукой на большую замочную скважину). Вот вставь туда и трудись хоть до ночи».

 Такие доверительные беседы проходили в этой комнате каждый день.

Начальника лаборатории звали Антошкин Виктор Харитонович. Он почти никогда не говорил нормальным голосом, – сразу переходил на крик. Явно деланно производил впечатление неимоверно занятого, издёрганного и раздражённого человека. По телефону тоже всегда говорил нарочито раздражённым голосом, как бы давая понять собеседнику, что он постоянно занят большим и важным делом, а его отвлекают по каким-то пустякам. Хотя на самом деле вся работа у него состояла только из этих пустяков, из телефонных разговоров. Звонит, например, телефон. В 99 случаях из 100 это звонок Антошкину. Но сам он трубку никогда не берёт, он, разумеется, очень занят. Трубку со спаренного аппарата на другом столе должен взять кто-нибудь из сотрудников, выслушать запрос  и громко сказать: «Виктор Харитонович». После этого трубку берёт Антошкин, разговаривает в своём обычном стиле, потом сам набирает номер, звонит другому абоненту и передаёт ему содержание предыдущего разговора. И так – целый день.  Вот и вся работа, и больше ничего нет.

Когда в стране начался развал, таланты Антошкина оказались не востребованы. Какое-то время он работал водителем у Мухамедярова, а сейчас – ночной сторож.

Заместителем начальника отдела был Херувимов Николай Константинович. Это был типичный зам – гибрид завхоза и замполита, с приторным плебейским псевдопростодушием. Ранее он успел побывать председателем парткома. Более же всего мне запомнилось его чествование 9 мая как участника войны, которое проводилось с большим размахом и воспринималось им как должное, с большим достоинством. Особенно впечатлил его боевой путь: в трёхнедельной войне (с Японией) был начальником радиостанции при командире дивизии (это из его собственных воспоминаний в стенгазете к 60-летию Победы). Похоже, это место на той войне было самым опасным. Родина оценила ратный подвиг Херувимова двумя орденами и десятью медалями. Выходит, за каждый день войны по медали, если не считать банные дни, да ещё неделю «закрыть» орденами. Знали бы ветераны 41-го, которые  «прокляты и убиты», как Родина умеет ценить ратные свершения настоящих героев.

И лаборатория 121, и весь отдел 120 были очень похожи на Антошкина. Здесь была совершенно не свойственная научному подразделению обстановка беготни, суеты, шумного выяснения отношений, горлопанства, ухарства, какой-то деревенской бравады, фальшивого отдельческого патриотизма. Не покидало ощущение театральности происходящего. Каждый старался громко обозначить своё участие в деле, не остаться незамеченным и не затеряться, поскольку народу было слишком много.

Конечно, определение «научный» применительно к 120 отделу можно было считать условным. К науке отдел имел весьма отдалённое отношение. Я держал в руках едва ли не 300-страничное техническое задание на разработку и изготовление прибора. Там во всех деталях было расписано, что надо делать, и как делать. Разработка, по существу, уже сделана заказчиком. На долю ГИПО остаётся реализация этой разработки. Но чертежи делаются в КБ, непосредственное изготовление – в цехах опытного производства. Так называемому «научному» отделу, после сравнительно короткого периода, когда рисуются электрические и оптические схемы, в общем-то, нечего делать. Он просто являлся неестественно огромной диспетчерской, транслятором, буферным звеном между цехами опытного производства, КБ и вышестоящим начальством. Именно этот фактор порождает имитацию бурной деятельности, в которой всегда больше шума, чем в любой реальной деятельности.

ГИПО – вполне тоталитарная структура, слепок со сталинских «шарашек» (это научные и конструкторские коллективы, составленные из заключённых), где главный вертухай на проходной, – чуть ли не первое лицо предприятия. Про забор я уже упоминал, можно только добавить, что по углам забора высятся некоторые подобия сторожевых выше; ставь сюда автоматчиков, и впечатление «зоны» станет полным. Режим здесь более жёсткий, чем в других местах. Документ под названием «Пропуск» находится при тебе только на территории института. При выходе он сдаётся, помещается в пронумерованную ячейку и,  таким образом, является не только собственно пропуском для прохода на территорию предприятия, но и средством непрерывного контроля работников. На соседнем КОМЗе, например, производящем не менее серьёзную продукцию, работники постоянно держат пропуск у себя, и только при входе показывают его контролёру. Это более мягкая форма контроля, чем у нас.

Чтобы выйти за колючую проволоку в рабочее время, надо брать так называемую увольнительную, бумажку  с печатью и подписью начальника отдела. В ней указывается, идёшь ли ты за проходную по личному делу, или по служебной необходимости. Время отсутствия по первой причине не оплачивается. Процентов девяносто выходов не связано с работой, но почти сто процентов выходов оформляется, как местная  служебная командировка куда-то, место определяется фантазией выходящего. Начальник обычно понимает ситуацию, и подписывает пустой бланк, оставляя его заполнение на твоё усмотрение. Но не всегда. Это зависит от начальника и твоих отношений с ним. Главное, его об этом надо просить. Ежедневное массовое и как бы согласованное враньё стало нормой и враньём не считается. Но ощущение лёгкой моральной тошноты всё же присутствует, может быть, правда, только у самых нежных. Всё это сохранилось и доныне.

Я думаю, причина коллизии именно в следовании традициям упомянутых «шарашек», когда человеку заведомо не доверяют. Это отрыжка той самой системы, что так презирала людей и смотрела на них, как на рабочую скотину, которая непременно разбредётся, если не запереть ворота. К работе научных подразделений всё ещё пытаются применять критерии подневольного труда, что совершенно не продуктивно и реально не выполнимо. Держать людей в запертом загоне практического смысла не имеет, производительность интеллектуального труда такими мерами повысить невозможно. Но этого никому и не надо. Главное здесь – момент унижения. Системе нужно, чтобы человек ежеминутно чувствовал себя зависимым, чтобы просил, просил и просил  за каждый свой шаг и, тем самым, подтверждал свою лояльность и покорность. Больше от работника ничего не требуется. 

Как и положено в таких местах, режим секретности доведён до абсурда. Например, моя черновая тетрадь имела гриф «Совершенно секретно», хотя там не было никакого текста, только расчёты.  Её надо было каждый день сдавать в первый отдел под роспись и залог пропуска.

Как-то прихожу утром на работу, и Антошкин, под понимающие взгляды окружающих, сразу ошарашил меня возгласом: «Ну, ты нам вчера устроил!». Не могу понять, что я мог устроить, вроде даже не пил. Оказалось, что когда я сдавал свою тетрадь в первый отдел, сотрудница  отдела не отметила, что тетрадь сдана, и случайно отложила её куда-то в сторону,  а не на штатное место. Чуть позднее она же подняла шум, что не сдана единица хранения с грифом «Совершенно секретно». Ещё не ушедшие домой сотрудники нашей лаборатории во главе с Антошкиным решили, что я ушёл домой, не сдав тетрадь, и в её поиске перевернули в комнате всё вверх дном. Посылали за мной домой, но дома меня не оказалось. Наконец, часов в 10 вечера тетрадь нашлась, в первом отделе. Когда я на другой день выяснял, что случилось, та самая сотрудница первого отдела сказала мне назидательно: «Ты должен был проверить меня, отметила я или нет, а ты не проверил».

  Сотрудники отдела режима ходят иногда  по рабочим комнатам и подлавливают пользователей секретной литературы, у которых хоть какая-нибудь бумажка с грифом осталась хоть на минуту без присмотра, скажем, человек вышел в туалет, а бумагу положил не в сейф, а в стол или оставил на столе. Причём любая комната в любом случае всегда заперта как минимум на кодовый замок, посторонний человек зайти не может. Но если «режимники» застукают такую ситуацию, то  виновным следуют наказания, а «рыцарям плаща и кинжала» – премии.

Или те же ребята роются на свалке, находят донельзя загаженный обрывок бумаги, на котором ещё можно различить какие-то надписи, доказывают, что это слова, запрещенные для открытого использования, и восстанавливают отдел, откуда вышла бумага. Последствия аналогичны. Хотя все эти слова свободно применяются в открытой литературе.

Позднее я понял,  что засекречивать в ГИПО  нечего, кроме самого этого факта. Всё, что у нас засекречено, потенциальный противник давно знает, поскольку списано у него же. Вся система секретности работает только на сокрытие пустоты. Но вопрос того стоит, иначе многое и многие становятся ненужными. В девяностые годы было какое-то послабление, но сейчас (на дворе 2005 год) времена возвращаются. Подозреваю даже, что восстанавливается институт стукачей.

Добавляются, однако, новые краски. Если раньше у врагов списывались только оптические схемы, то сейчас и фотоприёмники, и вся электроника – тоже вражеские. Но у нас их засекречивают, от своих. Более того, сейчас в отделении 100 идёт проект «Индра». Это система защиты самолёта от ракетных атак. Делается по заказу Испании, а Испания, как известно, НАТОвская страна. У нас  же все материалы по этой теме хранятся под грифом.

В то время все коридоры предприятия были увешаны стенгазетами, досками почёта отделов, фотографиями передовиков, объявлениями и всевозможными агитационными материалами. Каждому отделу выделялось и оборудовалось для всего этого своё место. На всевозможных досках  почёта поочерёдно висел практически весь списочный состав предприятия (ну, кроме самых отъявленных разгильдяев, как, скажем, ваш покорный слуга). Иногда видишь человека вживую впервые,  но уже всё про него знаешь: что он – победитель девятой пятилетки; что он – лучший по министерству за 1978 и 1979 годы, а так же лучший по профессии и вообще выдающийся специалист, наставник молодёжи,  отличный спортсмен, примерный семьянин  и, разумеется, ударник коммунистического труда. Знакомишься с ним поближе – заурядная, ничем не примечательная личность, кроме того, что буйный в подпитии.

Интересно, что «лучших по министерству» только на одном предприятии можно было насчитать десятки. А сколько же их было по министерству? С тем же основанием можно признавать победителем Олимпийских игр каждого, кто не опаздывал на старт и не употреблял запрещённые стимуляторы прямо на дистанции.

Как я уже сказал, мне для начала поручили ознакомиться с оптической схемой изделия «Секунда». Других поручений уже не было, полагаю, по означенным выше причинам. В мои обязанности негласно входило также брать телефонную трубку, когда звонят, и открывать дверь, когда стучат. Остальные занятия я придумывал себе сам.

В рабочей комнате, кроме Антошкина, располагались ещё человек десять: Терехов, Барский, Глушков, Краснов, Камаев, Яров, Слесаренко. Может быть, я кого-то забыл. Среди всех была единственная женщина - Кумтова Сима (не знаю, точное это татарское имя или русская его транскрипция, как Яхия – Яша, см. выше). Она сидела в отделённом шкафом закутке, её не было видно. Но её присутствие очень способствовало воспитанию джентльменских манер у мужчин. Например, серьёзный мужской разговор (как у Антошкина с Бодытчиком) всегда предварялся очень громким возгласом: Сима!!! Если отзыва не было, то разговор сразу переходил в нужную тональность, с матом; если она оказывалась на месте, то сразу вставала и выходила, чтобы не мешать мужчинам творчески работать. Отмечу, что Мухамедяров тоже очень любил запустить матерком, даже на официальных совещаниях.

Запомнилось ещё одно милое интеллигентское чудачество в этом коллективе. Если закомплексованному человеку случается, например, чихнуть в людном месте, то он почему-то смущается, пытается придушить себя носовым   платком  и даже извиняется. Здоровым раскрепощённым мужикам такие комплексы неведомы. В этой комнате была такая забава: при чихании намеренно усиливать его звуковое сопровождение, добавлять  голосом так, чтобы  было слышно хотя бы на соседнем этаже, соревнуясь при этом, у кого получится громче. Другие поражающие факторы (например, брызги) усиливаются пропорционально. Не уверен, что в этом участвовали все, но особенно эффектно получалось у Антошкина и Камаева. Очень жаль, что наступила перестройка, и этот дружный коллектив разбежался. А ведь какие ещё конкурсы напрашивались в развитие идеи! К сожалению, никто их уже не увидит.

В день зарплаты (её выдавали в кабинете Херувимова) обращал на себя внимание крупный, мордастый  детина с несколько выдвинутой вперёд массивной нижней челюстью, который всегда сидел около кассирши с невозмутимым, непроницаемым выражением лица (именно про такое обычно говорят «морда ящиком»), такие физиономии можно видеть у современных телохранителей. Он собирал партийные взносы, пока коммунисты не пропили свою наличность. Это был Макаров Алексей Сергеевич, будущий директор (интересно, что все наши директора, которых я застал, начиная с Мирумянца, отличались изрядной комплекцией).

МАКАРОВ АЛЕКСЕЕЙ СЕРГЕЕВИЧ

Он, видимо, был тогда парторгом так называемого куста. Так называлась первичная партийная организация на базе нескольких отделов. Аналогично построена была и профсоюзная организация. Макаров был из блатной директорской лаборатории 191, которой руководил С.О. Мирумянц, совмещая это с директорской должностью. Группировка, состоящая из лаборатории 191 и родственной ей лаборатории 198,  известна была в народе под названием «тараканья банка» из-за обилия там амбициозных личностей и их постоянной грызни между собой. Обычно говорят про пауков в банке, но здесь вот почему-то фигурировали тараканы. «Банка» стала потом кадровым Клондайком для всех будущих директоров, как садовый кооператив «Озеро»  для Путина. Сами будущие директора, все, кроме Белякова, тоже, по мановению Мирумянца, извлекались из этой самое «банки».

Уже тогда я слышал, что этот парень (Макаров) далеко пойдёт, поскольку его отец - директор то ли зеленодольского  мясокомбината, то ли юдинского гастронома.

Для непосвящённых карьера Макарова казалась слишком стремительной. В 1986 году, когда ушёл Мирумянц, он, ничем не приметный научный сотрудник и, по совместительству, парторг, приметный только отменной пунктуальностью при сборе партийных взносов, вдруг стал заместителем директора (Белякова) по науке. А примерно  через год (чуть больше или чуть меньше) сменил Белякова на посту директора. Для знающих людей ничего необычного не происходило: в то время директор мясокомбината (как и гастронома) по неформальной влиятельности был сопоставим с партийным функционером обкомовского уровня, а общественная партийная должность была самой лучшей стартовой площадкой для любой карьеры.

Годы директорства Макарова совпали с самыми лихими годами в истории страны (и, конечно, предприятия). Вчерашний парторг легко, можно сказать, радостно пережил крушение своих марксистских идеалов и стал вполне по новорусски  «окучивать» свою недавнюю паству, которую чуть-чуть не довёл до коммунизма.

При Макарове, с весны 92-го в институте практически перестали платить зарплату. Она и номинально почти не повышалась, а задержки доходили почти до года, в то время как инфляция была до 40% в месяц. Причём задержка с выплатой зарплаты объяснялась не тем, что денег не было, а тем, что директора заодно с банкирами пускали их в оборот. В условиях галопирующей инфляции это был очень неплохой бизнес.

 Они даже не стеснялись говорить об этом вслух. Есть такой деятель в Татарстане – Евгений Богачёв, известный банкир и околобаскетбольный делец. Одно время он публиковал свои воспоминания, кажется, в газете «Звезда Поволжья». Так, в одном из номеров, поучая свою коллегу, Китайцеву, он пишет фразу: «Неплохие деньги можно было делать на инфляции…». Мы помним, как это было.

По сути, это бизнес вора-карманника: деньги просто изымаются из чужих карманов и кладутся в собственный, а издержек – никаких. В отличие от классиков жанра, наши карманники-модернисты даже ничем не рисковали.

В это же время Макаров сделал коммерческой тайной зарплату администрации и,  в первую очередь, свою. Рядовые работники по-настоящему голодали, а руководство торило дорожку на Канары. Известен случай, когда отчаявшиеся работницы пришли в кабинет Макарова и стали спрашивать, почему им не выдают  зарплату, а начальникам выдают, и у них она  в тысячу раз больше.  Он смог только ответить, что ничего не поделаешь, раз такое расслоение началось. Вот такая, дескать, беда, накрыла и ГИПО, и что  с этим делать, никто не знает.

  Накладные расходы на предприятии в середине 90-х достигали 1200%, в то время как основная масса рядовых «накладников» была в административных отпусках. То есть, институт работал в основном на прокорм своей дирекции и лично Макарова.

В 90-е годы, как уже сказано, зарплату работникам почти не платили. Но отпуск – это святое. Отпускные привозили, хотя это были мизерные, безмерно обесцененные деньги. Летом, когда проходил слух, что привезли отпускные, к кассе выстраивалась громадная очередь отпускников. Хватало не всем. Счастливчики терзались выбором, какие долги отдать сейчас, а какие потом, неудачникам предстояло ждать этих сладких терзаний ещё неопределённо долго (то же самое иногда происходило при выдаче зарплаты).

И вот однажды прошёл именно такой слух. К кассе выстроилась толпа, но вышла женщина-кассир и сказала, что денег нет. Но народ-то видел, что деньги привезли. Потом выяснилось, что Макаров забрал все деньги себе, тоже в качестве отпускных, один за всех. А ещё совсем недавно он звал тот же народ под знамёна Равенства и Братства.

При нём начали закладывать 280-квартирный дом для сотрудников (за бывшим постом ГАИ в направлении Киндерей), уже забили сваи, потом неожиданно и необъяснимо прекратили строительство. Одновременно строительный бум  начался на территории предприятия. Был заложен громадный производственный корпус, который достраивался потом всем институтом ещё несколько лет. Построен был также не менее громадный гараж (для чего?) и заложены ещё несколько зданий, уродливые железобетонные скелеты которых много лет «украшали» территорию предприятия. Их потом снесли, а котлованы заровняли. 

Что бы всё это значило? А значило это вот что. На горизонте маячила приватизация, а вместе с ней невиданные для руководства перспективы, которые со строительством жилого дома для сотрудников никак не сочетались. А со строительством производственных зданий, наоборот, сочетались очень хорошо. Денежки были ещё государственные, а интересы их распорядителей – уже частные.

Никто тогда не знал, куда всё повернётся и чем всё закончится. С приватизацией в конечном итоге не выгорело. Но в любом случае строительство даже никому не нужных объектов  на государственные средства – абсолютно беспроигрышное занятие. Широко известно в узких кругах, что стройка, кроме всего, – лучший способ отмывания денег. Невозможно установить, сколько денег зарыто в землю, а сколько разворовано. И чем масштабнее проект, тем больше эта неопределённость. Именно поэтому все большие начальники очень любят большие стройки. Опять же, на строительстве жилого дома много не «намоешь»: слишком много заинтересованных глаз. И совсем другое дело – строить за высоким забором неизвестно что и неизвестно для чего. Организаторы этих афер в ГИПО не только наверняка набили свои карманы, но и  омертвили громадный капитал, чем  обескровили предприятие в самое трудное время и обрекли на многолетнюю нищету рядовых работников. Стали уходить самые квалифицированные специалисты, что быстро привело к общей деградации института, ликвидации многих научных направлений и утрате лучших  технологий.

А производственный корпус до сих пор стоит пустой и постепенно приходит в негодность (см. [1] стр. 255, рис. 70) –  циклопический памятник алчности и моральному вырождению тогдашнего нашего руководства во главе с Макаровым.  Некоторые из той славной компании правят до сих пор, хотя по ним давно скучают нары.  (Интересно, что в последней книге [4] на развороте 118-119 стр., где показаны фрагменты территории ГИПО и основные здания, новый когда-то, а теперь уже почерневший и заросший деревьями  производственный корпус, совершенно случайно, конечно, ни разу не попал в кадр, хотя бы краешком).

В то время (в конце 80-х) наша дирекция активно занималась игрой в демократию. На доске объявлений был повешен фанерный ящичек с прорезью, вроде почтового, с надписью «Ваше мнение». Туда можно было бросать записки с вопросами или предложениями к администрации или  профкому. Социологическая служба предприятия (была и такая) доставала эти записки и доставляла адресатам, а они обязаны были дать письменный ответ. И вопросы, и ответы вывешивались здесь же, на доске объявлений.

Заместителем директора по строительству был тогда некто Панчугин. Я задавал ему через этот ящичек вопрос, почему прекратили строительство жилого дома.  Он долго-долго уклонялся от ответа, из чего становилось ясно, что настоящую причину он называть не хочет и никогда не назовёт, а убедительную «отмазку» ещё не придумал.  Но я упорно теребил его через социолога. В конце концов, он вынужден был ответить, и ответ состоял в том, что будто бы какой-то комбинат не поставил железобетонные изделия, поэтому стройка невозможна. Но когда началось строительство на территории предприятия, железобетонные изделия чудесным образом нашлись. В неограниченном количестве. Потом, когда прятали концы,  кажется, не знали даже, куда их (ЖБИ) закопать.

Макаров не побрезговал прибегнуть к услугам бандитов в борьбе с тогдашним председателем профкома Шмагуном. Тот изрядно досаждал, занимаясь мелкими разоблачениями деяний администрации, в основном Макарова и Дедюхина. Утречком на выходе из дома Шмагуна встретили то ли двое, то ли трое неизвестных, молча настучали по голове  и удалились. Бить его по голове было не за что, кроме как за «профессиональную деятельность».  А она затрагивала только названных лиц. Шмагун перед уходом публично назвал Макарова заказчиком  нападения. Никакого ответа не последовало, что косвенно доказывает обоснованность обвинения.

В последние годы своего правления Макаров спился и был почти недееспособен. Большие проблемы были у него в семье. И умер он  от водки, ранним утром, после ночной попойки прямо на рабочем месте с местной братвой, с которой, похоже, он был крепко повязан.  В то время начальство всех видов, уровней и ветвей срослось с криминалом, и они совместно «обували» подчинённый народ. Макаров просто не стал исключением. Благодарные братки купили ему гроб из красного дерева ценой, как говорили,  за 40000 рублей. Пусть ему будет тепло.

В 2005 году дирекция ГИПО учредила для студентов КГТУ (КАИ) стипендию имени Макарова. Жест более чем сомнительный. Именные стипендии называют либо в честь больших учёных, либо именем меценатов, со счетов которых эти стипендии и выплачиваются. Макаров не был ни тем, ни другим. Докторскую диссертацию он защитил, уже будучи директором, а директорские диссертации не многого стоят: административный ресурс и деньги опошляют и обесценивают всё. Больше профанации науки только в чиновничьих и, особенно, в депутатских диссертациях.

Ещё меньше, чем в учёности, его можно заподозрить в меценатстве, что непосредственно следует из всего, выше сказанного. Он вознесён из «тараканьей» директорской солидарности, поскольку нынешний директор, Иванов – тоже выходец из «тараканьей банки» и выдвиженец бывших «тараканов», Мирумянца и Макарова.

Тогда никто не знал, что Макаров –  будущий директор,  а я запоздало завидовал его пунктуальности.  Дело в том, что во время учёбы в ЛИТМО я был ответственным в группе за ДОСААФ. Тогда практически всем что-нибудь такое поручалось. Не заниматься общественной работой считалось предосудительным, а демонстративный отказ мог даже привлечь внимание компетентных органов; компетентность им обеспечивала армия стукачей. Не помню, вернее, никогда не знал, как точно называлась моя общественная должность. А работа состояла в том, что я должен был распространить пачку лотерейных билетов ДОСААФ, которую выдавал мне вышестоящий начальник под каждый тираж. При этом он просто называл срок, к которому надо было принести деньги за все билеты, никакие возражения и отговорки не принимались. И мне надо бы было делать так, как делает сейчас этот парень: сидеть возле кассира в день стипендии. Но в этот день я забывал про такой пустячок, а потом приходилось отдавать полстипендии за эти билеты, выкупая их самому, потому что впарить такой билетик за полтинник кому-нибудь в другое время было невозможно.  Выигрышей не помню.

 Но помню другой забавный случай в связи с этими билетами. Как-то раз накануне Восьмого Марта наши мальчики, как и везде, сбрасывались на «мероприятие» по поводу праздника и на подарки девочкам. Я предложил свой взнос в виде лотерейных билетов: вполне оригинально, как я считал, к каждому подарку приложить лотерейный билетик; ожидание счастья и есть счастье. Товарищи не разделяли моего восторга, но деваться им было некуда.  И вот, прямо во время занятий, один активист по организации «мероприятия» бросает записку другому, но промахивается, и записка падает на стол девочкам. Они её смотрят, а в ней – обсуждение ситуации: «Предлагаю всучить каждой дуре по цветку и больше ни х.., иначе, после сёминского вые...а, закусывать будем газетами». Наши умные девочки сделали вид, что ничего не поняли.

Моими наставниками в лаборатории 121 считались Терехов и Барский. Терехов был из ветеранов отдела, мрачный, грубый, хамоватый мужик, большой любитель выпить и, кажется, постоянно с похмелья. Почти всё время он отлёживался в стендовой комнате, в подвале, и с ним я  практически не общался. В книге [1], на стр. 189 про него сказано, что он был основным разработчиком оптических схем всех приборов лаборатории Д.Ш. Галиакберова (предшественника Мухамедярова). Позднее я видел все иностранные патенты, с которых «слизаны» эти схемы. Советский Союз, как известно, не признавал авторского права, считал его буржуазной  блажью, поэтому несанкционированное использование чужих  идей считалось не воровством, а научной доблестью. Терехов за это даже получил орден. Бекетова Антонина Кузьминична пишет в своих воспоминаниях [3]: «Именно в ходе совместного обсуждения понимались патенты, угадывались оптические схемы и становились послушными наши упрямые приборы».

Барский Сергей был мой ровесник, но пришёл в отдел года на три раньше. Он был в большом фаворе у Мухамедярова, наряду с Редькиным и Хисамовым. Позднее все они очень сильно друг в друге разочаровались, но сейчас у них был медовый период. Редькин с Хисамовым не вылезали из кабинета Мухамедярова, а Барский так  важничал, что, при своей субтильной комплекции, даже ходил немного  враскачку и растопырив руки с закатанными рукавами, как супермен из американских мультиков. С первых дней мне было абсолютно ясно, что моя инициация в эту компанию невозможна.

Это, видимо, поняло и начальство. Вскоре меня, пока неформально, перевели под начало Михайлова Александра Сергеевича. Он числился в 122 лаборатории и вёл оптическую часть МСУ-В. Мне поручено было заниматься документацией на коллиматор контрольно-проверочной аппаратуры (КПА) МСУ-В. Сотрудница, которая этим занималась ранее, Санникова Надежда Абрамовна, уходила в декретный отпуск и, передавая мне свои дела, сказала, что примерно в течение месяца надо разработать технические условия и всю эксплуатационную документацию на коллиматор: техническое описание, инструкцию по эксплуатации, паспорт, формуляр.

Проникнувшись ответственностью за порученное дело, я рьяно принялся за работу. Обложился ГОСТами, писал черновые варианты с утра до вечера, брал бумаги домой, писал после работы, по выходным. Когда показал написанное Михайлову, он как-то без вдохновения это просмотрел и высказался в том смысле, что некоторые концептуальные установки слегка изменились, так же, как и конструкция коллиматора, поэтому надо написать всё иначе. У меня закрались первые смутные подозрения, что не все ещё прониклись срочностью задачи. Кроме того, было немного обидно, что, хотя я веду всю документацию, технические вопросы по коллиматору решаются без меня, я узнаю обо всех изменениях задним числом. Было ощущение, что от меня просто отвязались, загрузив ненужной, ещё не актуальной работой, а реальным  делом, если хоть кто-нибудь занят, то это не я.

Потом всё это несколько раз повторилось, и я быстро охладел к этой работе, поняв, что на месячный срок сориентирован я один. Когда Санникова вышла из декретного отпуска, документация на коллиматор всё ещё не была готова.

Окончательно добила мой энтузиазм другая работа. Перед этим я наблюдал, что между отделом 120 и отделом 130 (метрологи)  идёт пикировка, кому писать методику градуировки коллиматора. Коллиматор – наш, градуировочная аппаратура – в отделе 130. Наконец, Михайлов вызвал меня и сказал, что первый, хоть какой-нибудь вариант методики должен написать я, а информацию про градуировочную аппаратуру, она называлась УДА- КИМ, надо взять в отделе 130. Иду в названный отдел, прошу показать мне установку УДА- КИМ. Мне объяснили, что установки пока ещё нет, она только создаётся. Тогда прошу дать хотя бы документацию на неё: описание, чертежи, схемы. А мне сказали, что документации, вообще-то тоже нет, именно она только создаётся. То есть, Михайлов предложил мне написать методику работы на аппаратуре, которой не только не существует в натуральном виде, но нет даже чертежей и схем на неё. К Михайлову я больше не подходил.

Вскоре Мухамедяров, встретившись со мной на улице, сообщил, что готовится наш «ответ Чемберлену», разрабатывается советская версия «Шаттла», многоразовый космический корабль. В связи с этим в нашем отделе создаётся подразделение для контрольно-измерительного комплекса, и спросил, не соглашусь ли туда перейти. Тщеславные люди очень любят по любому поводу пристёгивать свою, скромную, по сути, персону к очень громким событиям и делам, поэтому я не придал значения  упоминанию «Шаттла»,  а перейти согласился.

СЕКТОР 127

Новое подразделение назвали сектором и присвоили ему номер 127. Возглавил сектор Одинцов Игорь Александрович. Это был элегантный мужчина с безупречными манерами, всегда идеально выбритый, в отутюженном костюме, в белоснежной рубашке с галстуком, обаятельный, вежливый, корректный и дипломатичный.  У него приветливая, чуть ироничная улыбка. Вероятно, очень нравился женщинам. Ему было уже, кажется, под 50, но он оставался холостяком, что свидетельствует о непростом характере или скрытых комплексах; но это же можно трактовать и как большую житейскую мудрость.

Новый сектор располагался в комнате на втором этаже корпуса «Ш», в самом начале второй «ноги». Но отсюда нам предстояло переселяться, эта комната принадлежала подразделению Ю.С. Нагулина. Одинцов какое-то время работал у Нагулина, а сейчас  уходил от него с большим скандалом, вместе со своими немногочисленными сподвижниками, которые и стали первыми сотрудниками нового сектора. В чём состоял конфликт, я не знаю, но в их разговорах Нагулин представлялся злым и коварным монстром.  Когда я впервые увидел и услышал Нагулина, то поразился, насколько он не соответствует этому образу.

Нам выделили целый модуль в «директорской» «ноге» корпуса «Ш», там, где сейчас бухгалтерия. Сектор сразу стал очень быстро расти. Одинцов брал к себе всех подряд, не глядя и не спрашивая, что за человек, что за специалист, что он умеет делать и умеет ли что-нибудь вообще. Подбирал всех сирых, убогих, неприкаянных, не нужных больше никому.  Я оказался в их числе, теша себя иллюзией, что это случайно. Один остряк называл этот коллектив  кунсткамерой, хотя и сам был её экспонатом.

Как ни парадоксально для такой кадровой политики, у нас подобрался очень неплохой коллектив. Тому есть объяснение: здесь не было людей слишком претенциозных, с большим самомнением, каковых немало мне пришлось увидеть и до того, и, особенно, после.

Одинцов набирал массовку для вполне определённой цели – вырастить сектор до лаборатории, а далее до отдела, и из скромного начальника сектора стать начальником отдела. Опережая события, могу сказать, что цель была успешно достигнута.

Вообще в то время рост числа сотрудников был самоцелью для любого подразделения. От этого зависели фонд оплаты труда и другие статьи расходов, а больше, по-моему, они не зависели ни от чего. То, что они не зависели от результатов работы – это абсолютно достоверно. Можно отметить ещё интересные особенности экономики времён развитого социализма. Например, в конце года все подразделения лихорадочно закупали оборудование, материалы и т. д., причём брали всё, что угодно, что нужно и не нужно. Надо было обязательно истратить все деньги, выделенные для подразделения по соответствующим статьям. Иначе в следующем году  лимит урежут ровно на ту сумму, которая не истрачена. Если конечно, не вырастет численность списочного состава подразделения. В противном случае растёт и финансирование по всем статьям.

Другим важным пунктом была корректировка плана. Невыполнение плана означало лишение премии. Исходный план никто выполнять не собирался, его надо было вовремя скорректировать, как правило, не один раз, а уже за успешное выполнение последнего варианта получить заслуженное вознаграждение. Благополучие любого подразделения определялось почти исключительно дипломатическим искусством начальника.

Премии в то время были квартальными и зависели от экономии фонда оплаты труда в данном квартале. В частности, самые большие премии получались за те кварталы, в которых работники больше всего болели. Больничные листы оплачивались из другого фонда, и экономия фонда зарплаты получалась самой большой. Примечательно, что в те времена зарплата, например, начальника лаборатории превышала зарплаты ведущих специалистов процентов на 20. Сейчас бюрократический статус работника ценится неизмеримо выше профессионального.  Начальник самого задрипанного сектора без учёной степени по зарплате выше доктора наук, если тот не начальник.

У Одинцова, как руководителя, была интересная особенность: он абсолютно ко всем без исключения обращался на «вы», по имени и отчеству, в том числе к молодым специалистам, дипломникам, практикантам, хозлаборанткам, слесарям. Сначала это кажется интеллигентской причудой, а у молодых спонтанно возникает даже некоторый внутренний протест против такого обращения. Но потом понимаешь, насколько это удобно для всех. Раз и навсегда задаётся интонация делового общения в подразделении, вежливая, корректная, ни для кого не обидная. Она быстро перенимается всеми сотрудниками, и уже не надо думать, как уместнее всего обратиться, например, к механику -  по имени или по фамилии, а если по имени, то, как именно: Владимир, Володя, Вова, Вовка, Вовочка, Вован? Есть универсальное: Владимир Владимирович, будьте так любезны, дайте мне, пожалуйста, если Вас не затруднит, разводной ключ.

У меня характер работы не изменился, я перманентно занимался документацией на коллиматор. На первый взгляд занятие это очень тоскливое. На самом деле оно помогает понимать нашу жизнь. Раньше мне приходилось не раз чертыхаться  про себя  и недоумевать по поводу того, что из описания даже простой бытовой техники, прилагаемого к ней при продаже, ничего невозможно понять. Оказалось, любой документ типа «Технического описания» для утверждения должен получить с десяток согласующих подписей (если же прибор серийный, то подписей, очевидно, намного больше). Каждый из подписантов стремится подкорректировать начальный текст так, чтобы он ни к чему не обязывал именно его службу. После всех корректировок получается такое чтиво, из которого невозможно понять, о чём оно.

  Одновременно я осуществлял «авторский надзор» за изготовлением коллиматора в цехах опытного производства, хотя автором, честно говоря, не был. Когда коллиматор был уже в стадии сборки, Одинцов сделал мне такое поручение: каждый день утром приходить в сборочный цех, узнавать непосредственно у сборщика и записывать, что сделано по сборке коллиматора за предыдущий день. Сборкой занимался высокий, добродушный старик, уже пенсионер, участник войны, о чём детально можно было узнать из стенной печати опытного производства. К сожалению, я не помню его фамилию. Причём фронтовик он был не «липовый», как Сысолятин с Херувимовым, а самый настоящий, рядовой морской пехоты, участвовал в настоящих боях, без дураков. Работал он размеренно и неспешно. И вот к этому человеку меня приставили, по существу, надзирателем. Какое-то время я пытался выполнять поручение Одинцова, но очень скоро был не в состоянии преодолевать своё отвращение к этой обязанности и прекратил попытки, уже понимая, что я хреновый работник, меня никогда не повесят на доску почёта.

Очень быстро, как и ожидалось, сектор превратился в лабораторию, которая вскоре разделилась на две, с номерами 126 и 127. Начальником одной из них, именно, 126-ой,  остался Одинцов, а начальником 127-ой, куда попал и я, стал Вагизов Камиль Салеевич, до того бывший ведущим инженером-электронщиком у нас же. Это человек из интеллигентной семьи, его отец – известный в республике учитель. Сам он тоже человек очень мягкий, вежливый, деликатный. Например, выслушав от собеседника самую несусветную чушь, он, тем не менее, всегда говорил: «Это очень интересно».

Нашу лабораторию переселили в четырёхэтажное здание напротив корпуса «Ш» («стекляшка»), в торцевую комнату третьего этажа.

«Стекляшка» – это специализированное здание, построенное в своё время для серийного производства фотоприёмников. По версии авторов книги [1], серийное производство фотоприёмников было организовано временно, до завершения строительства завода «Кварц» в г. Черновцы. В эту байку не верит, по-моему, никто, включая всех авторов книги. Под такие производства времянки не делают. Кроме постройки уникального здания с особо чистыми, герметичными помещениями, надо было осваивать с нуля сложнейшую технологию, установить сложное специализированное   оборудование, организовать весьма  специальную  подготовку огромного количества людей. Как с гордостью пишут сами авторы [1], стр. 262, «необходимое оборудование изготавливалось на 11 предприятиях отрасли». И это для того только, чтобы через короткое время (по сравнению с общим временем организации дела) бросить всё коту под хвост: отдать технологию, выбросить людей и оборудование, в дорогом уникальном здании взломать герметичные окна, поставить конторские столы и посадить клерков?  Такая дурь даже в стране советов конца шестидесятых казалась бы экзотикой.

Понятно, что производство приёмников не замышлялось, как временное. Просто руководство института, возглавляемое тогда Мирумянцем, считало, видимо, что не царское это дело, заниматься серийным производством. А надо заниматься только высокой материей, атмосферной, например, спектроскопией и писать отчёты и диссертации про туманы, дымки и дожди. Чем и занималась упомянутая выше «тараканья банка».

И при первой же возможности руководство избавилось от хлопотного дела, не посчитавшись ни с какими издержками. К этому времени страна была уже в маразме, и стало возможно всё. Гримаса истории выразилась в том, что в конце 90-х именно серийное производство, теперь уже тепловизоров, позволило тем ребятам, что так любили турбулентные потоки в атмосфере с туманами и дымками, лихо переключиться на бурные финансовые потоки. Тоже с туманами, но уже рукотворными и погуще.

Итак, мы переехали. К этому времени в секторе уже сложилась оптическая группа во главе с  Кашкаровым Александром Тихоновичем. Он перешёл к нам из технологического отдела. Кашкаров  был партийным, но из малочисленной категории честных и бескорыстных коммунистов по убеждению, каковым и остался во всех перипетиях нашей новейшей истории. Ему было около 50, но он, помнится, бегал после работы на лекции в университет марксизма-ленинизма, осваивал науку суровой классовой борьбы с неизбежной победой пролетариата.

Мы занимались не только КПА, но и подвизались возле МСУ-В по разным вопросам. Это была работа на обочине основного процесса, но всё-таки вспоминаются некоторые забавные  эпизоды, которые, впрочем, не только забавные.

В сборочном цехе испытываем систему охлаждения для фотоприёмника. Сидим вшестером (четверо – наша группа, и ещё два человека – от отдела фотоприёмников), наблюдаем выход фотоприёмника на режим, смотрим на стрелку прибора, записываем показания.  Режим устанавливается долго, сидим целыми днями. Когда становится невмоготу, ухожу а лабораторию, на своё рабочее место. Вагизов сначала посматривает на меня время от времени, потом вежливо спрашивает, но это больше чем вопрос: «Виктор Арсеньевич (одинцовская школа), вы не желаете участвовать в эксперименте?». Матерюсь про себя: «Вот, б..дь, там же пять человек уже смотрят на стрелку, неужели нужно не меньше шести?». Но этого не скажешь вслух, приходится возвращаться. Не участвовать в общем деле нельзя.

Однажды диспетчер сборочного цеха сообщил мне, что корпусу коллиматора требуется доработка, поэтому он отправлен в механический цех, сборка приостановлена. Справляюсь время от времени у диспетчера, не возобновилась ли сборка. Нет, корпус коллиматора всё ещё в механическом цехе. Наконец иду в механический цех, интересуюсь у мастера, скоро ли будет готов наш корпус.

–      Давно готов, во-он стоит, неделю уже.

–      Так что ж вы, ё…, не отправляете на сборку?

–      А никто не спрашивает.

После того как сборка закончена, производится юстировка. Этим занимаются уже другие рабочие, оптики-механики. Работая с ними, делаю для себя маленькое открытие: я абсолютно не  знаком с рабочим классом. Всю жизнь читал про него в книжках, что это самый сознательный, передовой и прогрессивный класс, гегемон революции, а реально никогда не сталкивался, причём не только в работе, но и в быту. Я знал деревенских людей, пока жил в родительском доме, общался с сослуживцами и офицерами на флоте, с преподавателями и студентами – в институте. А с рабочим классом никогда не общался. Оказывается, гегемон очень не дурак выпить, урвать, посачковать, схалтурить, а также одурачить и подставить тебя при любом удобном случае. Хотя зарплата у опытного сборщика раза в четыре больше, на молодого инженера он смотрит как на классового врага, отождествляет его с представителем администрации, начальства. Очень странно было ощущать себя в таком качестве.

Когда дело дошло-таки до градуировки моего коллиматора на той самой установке УДА-КИМ, которую через пару лет всё-таки изготовили, первый образец МСУ-В уже готовился к отправке заказчику и находился в том же ангаре, где располагался КИМ. Когда я пришёл утром заниматься градуировкой, в бунгале  было пусто, только двое рабочих раскладывали большой полиэтиленовый чехол возле блоков питания МСУ-В и обсуждали, как их лучше упаковать. Я занялся градуировкой коллиматора в закутке, отгороженном от МСУ-В какими-то столами и стойками. Симпатичные девочки из отдела метрологии перетаскивали по рельсам большое зеркало из одного положения в другое, а я записывал показания прибора. Так прошло часа полтора. В какой-то момент обращаю внимание на то, что из под купола здания доносится какой-то гул, вроде морского прибоя, волнообразно то нарастая, то стихая. Выглядываю из своего закутка. Боже мой! В помещение набилось народу столько, сколько смогло вместиться: практически в полном составе отдел 120, всё начальство и исполнители по МСУ-В из конструкторского, технологического, метрологического отделов, из сборочного и транспортного цехов, военпреды, ОТК, такелажники, ещё кто-то. Все орут, что-то предлагают, машут руками. Время от времени всё перекрывает звучный баритон Антошкина (у него хороший голос, он был активный участник самодеятельности). Какое-то время ошарашенно смотрю на всё это, и не могу понять, что случилось. Наконец, по отдельным репликам, догадываюсь: это мозговой штурм, продолжается утренняя дискуссия об упаковке блоков питания МСУ-В в полиэтиленовый пакет, но теперь уже работает могучий коллективный разум, человек сто.

При испытаниях МСУ-В использовались баллоны со сжатым воздухом, азотом, гелием. Они валялись перед прибором, как попало, через них постоянно приходилось перешагивать. Кто-то предложил заказать для них специальную стойку, чтобы установить их аккуратно, компактно, и чтобы они никому не мешали.  Было написано небольшое ТЗ в конструкторское бюро, и работу поручили молодому, перспективному и, можно сказать, династическому конструктору. Когда изделие было готово, забрать его из цеха было совсем не просто. Могучая сварная конструкция из огромных  рельсин оказалась мало того, что неподъёмна, но и не проходила  ни в одну обычную дверь. Из механического цеха её оказалось возможным вывезти только через главные ворота прямо  на свалку, что и было проделано всем отделом «с топаньем и свистом».  А этот мальчик, конструктор, как я потом видел, очень быстро продвинулся по службе и  стал руководителем группы.

Считалось и всё время говорилось об этом на всех собраниях, что отдел работает очень напряжённо, поэтому поощрялась работа по выходным дням, вернее, порицалось нежелание выходить на работу в выходной. Не выйти в выходной – это примерно то же, что не участвовать в эксперименте (см. выше). И вот, отмучившись бездельем неделю, выходим ещё и в субботу. Надо «засветиться» перед начальником и отсидеть хотя бы до двенадцати. Наблюдательный человек мог видеть на проходной и тогда, и ещё много лет потом, как по субботам сразу после двенадцати дня весь отдел 120 радостно убегает с работы, выполнив, наконец-то, тяжкий труд по имитации ударного труда за всю неделю.

Со временем приходило понимание, что надо что-то менять. Моя работа меня категорически не устраивала. Она сводилась к мелкой организационной суете, перетаскиванию железок и бесконечному переписыванию и оформлению бумаг по чужим разработкам. Разработкой же занимался узкий круг лиц, куда я  не был  допущен, а в существующей системе критериев я был неконкурентоспособен. К тому же начались неизбежные в такой обстановке мелкие дрязги внутри лаборатории. Наступил момент, когда я решил отсюда бежать.

 В то время я увлёкся фотометрическими расчётами и «положил глаз» на 110 научный отдел, замыслив перейти в него и заниматься фотометрией. Но я совершенно не знал, как к этому подступиться. Знакомых и связей у меня не было. Я знал только, что начальником 110 отдела является человек по фамилии Шуба, причём мне пришлось специально узнавать, как его зовут. Какое-то время я ходил кругами вокруг кабинета Шубы, и в одно прекрасное утро  решился зайти, пронаблюдав  перед этим, что он прошёл к себе в кабинет. Это было ранней весной 1984 года. Помню, что в кабинете было очень холодно – он, придя на работу, сразу распахнул окно. Выслушав моё пожелание перейти к нему в отдел и узнав, откуда я перехожу, он как-то загадочно улыбнулся, записал мой телефон и сказал, что мне позвонят.

На стороне 110 отдела вопрос был решён очень быстро. Но неожиданно мой переход стал тормозить Мухамедяров. Всем было понятно, что я здесь «не ко двору», но вопрос переместился в область чистой политики: престиж руководителя определялся тогда числом подчинённых, и добровольный уход работника считался дурным знаком. Только моё обращение к заместителю директора по кадрам и режиму Трифонову М.П. заставило Мухамедярова подписать бумаги. Но помурыжил он меня чуть ли не полгода.

Мухамедяров – не самый слабый руководитель. Но его научные притязания заметно превышают возможности, что в сочетании с неуёмной энергией даёт причудливую смесь кабалистики и шарлатанства в его «научных» воззрениях, в частности, в сногсшибательных «открытиях» по расшифровке многоспектральных изображений. Явно завышенная оценка собственных достижений, болезненное желание выглядеть значительнее, чем есть – основная форма проявления неистребимого комплекса провинциала. Особенно подвержены ему национальные кадры в республиках.

А приборы получаются не так хороши, как об этом говорится их создателем (и в этом Мухамедяров не одинок). Если, например, под рисунком 148 ([2], стр. 633) убрать подпись, то сто экспертов из ста не смогут угадать, что на нём изображено, хотя бы в самой общей трактовке. «Принципиально новый принцип» (там же, стр. 636) здесь уже едва ли поможет. А между тем, это один из снимков от Мухамедярова, каковые, кроме его прибора, «не может делать ни одна аппаратура в мире» (там же, стр. 634). Вроде того самого неуловимого Джона, которого никто как бы не может поймать.

Сто двадцатый отдел того времени запомнился мне как именно то место,  где «возбуждение принимается за вдохновение, напряжение – за работу, а усталость – за результат» (Гегель). Он закономерно прекратил своё существование.

«…в военно-промышленном комплексе производительность труда была чуть ли не на порядок ниже, чем в гражданской промышленности» (Николай Алексеевич Шам, бывший заместитель председателя КГБ СССР, газета «Завтра», № 16, апрель 2006 года).

ОТДЕЛ 110

В отдел 110 я был переведён с 1 июля 1984 года. Меня направили в лабораторию 111, в группу Сюняева Ленара Зарифовича.

И я почти сразу понял, что опять «прокололся». Группа Сюняева занималась разработкой аппаратуры для фоноцелевых исследований, уже вовсю шла работа над комплексом «Топаз» для оснащения летающей лаборатории. Опять предстояло заниматься «железками», т.е. ОКР, со всей её организационной тягомотиной и дурью, производственной неразберихой, бюрократическими закорючками, от чего я, в общем-то, и убегал из отдела 120. Но раз  я пришёл из этого дуроломного отдела, на меня уже всюду смотрели как на специалиста по перетаскиванию железа. От этого представления мне так и не удалось отмыться.

Начальником лаборатории был на тот момент Ахметзянов Марс Файзрахманович. Я с ним общался очень мало (очень скоро, с уходом Шубы, грянули перемены), но, кажется, он был человек вполне либеральный, с тонким юмором и лёгким налётом изящного цинизма.  Как-то на меня потребовалась характеристика в военкомате, и я пришёл с этим вопросом к Ахметзянову. А он мне сказал: «Ну, напиши, я подпишу». И я писал характеристику сам на себя. Правда, подписывал её не только начальник лаборатории, но и весь «треугольник» (начальник-партком-профком),  в частности, секретарь партбюро отдела, некто Шарабрин. Весь он был какой-то подозрительный и надутый, как индюк. Все, по обыкновению, как и любую заведомую туфту, подписывали характеристику не глядя, а вот он очень долго, дотошно и придирчиво выяснял обоснованность каждого слова в документе, по партийному обыкновению изображая принципиальность.

Другим «принципиальным» был Агибалов, тоже коммунист, заместитель Шубы. Опять зам. Я не помню даже, как его звали. После первого рабочего  дня  в новом отделе, вечером, примерно без пяти минут пять, я вышел из рабочей комнаты и направился к выходу. Агибалов из курилки поманил меня к себе пальцем и спросил: «Молодой человек, вы куда?». – «Как куда, домой». Он поднёс мне прямо к морде часы и сказал: «У нас работают до семнадцати ноль-ноль». К этому времени я уже заметил, что Агибалов - заядлый курильщик, самый постоянный завсегдатай курилки,  проводит там, по крайней мере, полдня в беседах на политические и бытовые темы, с партийной пропагандой, а также с хохмами и анекдотами. Это принципиальный коммунист потерями рабочего времени не считал. Вот и сейчас он был в курилке. Навсегда у меня осталось неприязненное отношение к этому человеку.

В 111 лаборатории ( как и во всём 110 отделе) гораздо лучше, чем, в других местах была поставлена партийно-политическая формалистика, отчётность по всевозможным соцсоревнованиям, личным творческим планам, и тому подобное лицедейство. В первые же дни я с изумлением увидел на отдельческих стендах, что  весь состав 111 лаборатории – в списке «Ударники коммунистического труда». Кроме нескольких самых молодых сотрудников, которые –  в отдельном списке  «Борющиеся за звание ударника коммунистического труда»; право бороться тоже надо заслужить. Я чувствовал себя каким-то негодяем: я единственный в лаборатории и даже во всём отделе не только не ударник, но даже и не борюсь. С горечью должен признаться, что эта вершина мне так и не покорилась.

Моим непосредственным руководителем, как я уже сказал, стал Сюняев Ленар Зарифович

Сюняев Ленар Зарифович

                                                                                         Свой  дар, как жизнь,

                                                                                         Ты тратил без вниманья             

Когда Сюняев впервые пригласил меня по телефону для разговора, то назначил встречу в курилке возле своей рабочей комнаты. Когда я вошёл в это помещение, там был небольшого роста мужичок. Он смотрел на меня с весёлым любопытством, какими-то маслянистыми, чуть навыкате, карими глазами. Позднее я понял, что он просто постоянно поддатый, отсюда и его весёлость, и блестящие глаза.

Его должность называлась начальник бригады. Он же был главным конструктором комплекса «Топаз». Сюняев резко отличался от всех, с кем мне пришлось работать ранее (да и потом тоже). И по квалификации, и по мотивации.  В ГИПО я отвык от того, что руководитель детально знает то дело, которым руководит. Сюняев знал, и это впечатляло очень сильно. Но не только это. Я впервые видел человека, так сильно увлечённого делом. Не имитацией, как Антошкин или Толстой, не карьеристскими комбинациями, как Одинцов, а именно самой работой. Возвращаясь, например, из командировки, он шёл не домой, а прямо на работу. Его жена звонила сюда, чтобы узнать, не вернулся ли он из командировки.

Удивительно было видеть, что начальник не только транслирует телефонные разговоры, но и непосредственно организует творческий процесс, и сам участвует в нём по всем направлениям. Вообще, увлечённых людей в научно-технической сфере немало. Но чаще всего это люди или примитивно-технократического склада (приходьки-барченки), или «завёрнутые» в себя интроверты (танташевы-редькины). И тем, и другим совершенно противопоказано быть руководителями, а когда они всё-таки оказываются в этом качестве, то жалкое зрелище не бывает долгим. Сюняев же был абсолютно гармоничен, талантлив и ярок во всём. Это, прежде всего, талант общения. Он мог на равных говорить как с бездомным бродягой, так и с министром, что, по некоторым критериям, –  исчерпывающий признак настоящей интеллигентности. Он мог найти общий язык и наладить контакт хоть с чёртом. Поэтому ему многое удавалось в организационной части работы.

Этот человек был абсолютно на своём месте. Работать с ним было намного интереснее, чем у Мухамедярова. К тому же он был начисто лишён начальнического солдафонства и ханжеского радения о соблюдении спортивного (и иного) режима, распорядка, субординации и тому подобных формальностей. Требовал только неформального отношения к делу, что вполне совпадало и с моими предпочтениями.

Программа по созданию самолёта-лаборатории – главный ГИПОвский проект восьмидесятых, закончилась, тем не менее, полным провалом, в основном из-за неработоспособности комплекса «Топаз», главным конструктором которого был Сюняев. Несмотря даже на звёздный состав исполнителей (поголовно – ударники коммунистического труда). На это есть целый ряд причин.

Насколько могу понять, Сюняев к началу работы с «Топазом» всё ещё пребывал в состоянии  эйфории после сравнительно успешного проекта «Кама» и несколько утратил самокритичность. Надо сказать, что аппаратура для фоноцелевых исследований гораздо более примитивна  по сравнению, например, с тепловизорами или теплопеленгаторами, поскольку от неё не требуется ни высокого разрешения, ни быстрого сканирования, не надо обнаруживать и опознавать объекты, вычислять их координаты и параметры движения.  Что нарисовалось в кадре – то и годится. Если сканируется, например, облако, то при любом разрешении получится именно облако; никто ж не знает, каким оно должно быть на самом деле. А прибор «Кама» примитивен даже в своей категории, поэтому был обречён на успех. Опыта разработки более сложной техники ни сам Сюняев, ни компания не имели.

Сюняеву, как главному конструктору, очень мешала художественная одарённость. Как заметил ещё Вольтер, лучшее – враг хорошего. В разработке новой техники это особенно актуально. А Сюняев не может остановиться. У него одна фантазия наворачивается на другую, ещё не успевшую «отстояться», и в результате рождается нечто переусложнённое и нежизнеспособное.

Не было квалифицированной экспертизы. Я уже приводил пример со стойкой для баллонов – она тоже прошла все экспертизы и приёмки на стадии разработки.

Ну и конечно, имела значение откровенная бездарность других руководителей проекта: Яцык, Филиппов, Белозёров, далее везде. Сюняев вынужден был в одиночку вытягивать всю техническую идеологию, и если нет серьёзных оппонентов, то не ошибиться практически невозможно. А их не было. Яцык и Филиппов, - это ребята, всегда готовые примазаться к чужому успеху, а сами по себе ничего не представляющие. Это было понятно уже тогда. Шуба тоже не технарь, а Белозёров – просто чиновник.

Организаторский и дипломатический талант Сюняева сослужил плохую службу. Он сумел во всех инстанциях «пробить» грандиозный по масштабу, но технически несостоятельный  проект, основанный только на фантазиях и не подкреплённый квалифицированной технической экспертизой, что привело к громадным затратам материальных ресурсов, труда и времени впустую.

Сюняев – татарин с чертами характера, близкими и понятными русскому человеку: бесшабашностью, безоглядностью, разгулом, расточительностью таланта, презрением к чинопочитанию и карьеризму. Таким он был в молодости. Старость никого не украшает, и Сюняев потом стал меняться. Но это будет потом.

А пока это был человек с огромным творческим зарядом в технике, музыкант, бабник, любитель кутежей. Но, что поражало, в любом состоянии он сохранял работоспособность. Более того, чем больше он выпивал, тем больше фонтанировал идеями. Это его, в конце концов, и сгубило: неподъёмное количество идей и выпивки.

Но была у него и чисто азиатская черта. Он имел обыкновение время от времени очень тонко, почти неуловимо унижать каждого из подчинённых и наблюдать реакцию: лоялен ли тот и признаёт ли безоговорочно лидерство главного самца в стае или уже не совсем признаёт. Последнее не прощалось, поэтому самодостаточные люди  (Алленов, Чубаков, Чугунов) с Сюняевым долго не уживались.

Я пришёл в отдел, когда приборы комплекса «Топаз» уже воплощались в металл. Главным моим занятием стал прибор «Топаз-СФ». Это широкодиапазонный многоканальный измеритель освещённости. В основу прибора был положен широкоугольный зеркальный объектив на базе весьма экзотической торической поверхности, образованной вращением сильно вытянутого эллипса вокруг оси, проходящей через один из его фокусов. Такая вычурность вообще весьма характерна для фантазий Сюняева. Мне была поставлена задача - получить авторское свидетельство на это чудо оптической мысли. Многотрудные усилия закончились полной викторией, авторское свидетельство было получено, но заставить устройство работать так и не удалось. Хотя общая схема прибора многократно перерабатывалась, и в последнем варианте от начальной схемы остался только злополучный зеркальный тор. Другие приборы комплекса были со своими «наворотами», не позволившими реализовать запланированные характеристики.

В числе разработчиков комплекса «Топаз» в [1, 2] ни разу не назван Яцык, хотя это было его основной работой, начиная с назначения начальником 111 лаборатории в 1984 году (темы «Икар», «Сантим»). Из этого следует, что соответствующий текст готовил не Яцык, и что история ГИПО излагалась в полном соответствии с советской традицией: плохие парни вычёркиваются. Яцык был к этому времени в затяжной опале. Но страна должна знать всех своих героев.амолёт был продан на неизвестных условиях (уже началась рыночная заваруха  дня. тратраааа

 

 

Яцык Владимир Самуилович

Итак, начальником лаборатории в 1984 году стал Яцык Владимир Самуилович, выпускник КАИ, 1950 года рождения, только что защитивший кандидатскую диссертацию. Молодой, амбициозный, перспективный.  Сюняев любит вспоминать, как к нему пришёл Ю.А. Шуба и попросил: «Можно, я отдам твою «Каму» Яцыку для диссертации? Ты-то не пропадёшь и наработаешь ещё хоть на десять диссертаций, а этот перспективный  парень может остаться ни с чем, надо ему помочь». В то время и самому Сюняеву собственные перспективы виделись настолько лучезарными, что он  великодушно махнул рукой. И Яцык стал кандидатом технических наук, он от таких подарков не отказывается и таких шансов не упускает. А сам Сюняев всё-таки «пропал», но это уже другая история. Позднее Яцык говорил мне: «Я целые разделы отчёта закрывал своей диссертацией». Это можно понимать и так: целые разделы отчёта становились главами диссертации.

Когда образовалась вакансия на должность начальника лаборатории 111, то претендентов было двое, два свежеиспечённых кандидата наук: Яцык и Чугунов. Яцык тогда ещё умел заикаться при волнении и краснеть, смущаясь, чем немало умилял и очаровывал как начальство, так и весь отдельческий бомонд, влияющий на принятие кадровых решений. Брутальный Чугунов таких козырей не имел и, хотя свою диссертацию он сделал сам, а по научным кондициям был явно выше, он всё-таки  проиграл, начальником сделали Яцыка.

 Ещё до назначения Яцыка мне запомнился характерный эпизод: поездка в составе отдела на работы в колхоз (в советские времена это широко практиковалось). На обратном пути все уже – в разной степени  поддатые, вся дорога – с песнями. Меня поразило тогда, что этот парнишка всё время пытается солировать, явно не имея ни голоса, ни слуха. Это оказалось в нём самой сущностной чертой характера. Он стал начальником лаборатории, потом отдела, потом отделения, возглавлял различные направления работ, не  имея за душой никаких идей, кроме неудержимого желания «солировать». Начальству обычно нравится служебное рвение подчинённых, поэтому его продвигали.

Есть примечательная фотография - Яцык на авиасалоне в Жуковском, кажется весной или летом 2003 года (МАКС-2003): горделивая поза на фоне ГИПОвской экспозиции, целиком состоящей из тепловизионных  приборов и прицелов, разработанных в отделах 143 и 145 и к которым Яцык не имел и не имеет никакого отношения. Опять, как и в случае с диссертацией, полная готовность  к тому, что называют:  «награждение непричастных». Хотя в иных ситуациях Владимир Самуилович бывает весьма щепетилен и принципиален.

 Ещё более горделивое выражение было у Яцыка на фотографии, сделанной для главной доски почёта где-то в конце 80-х, за успешное руководство работой по созданию комплекса «Топаз» для самолёта-лаборатории (с треском, как известно, провалившейся); там его лицо буквально светится неподдельной гордостью и счастьем, чем резко отличается от других лиц той же доски, на каждом из которых  присутствует хотя бы оттенок всем понятной самоиронии.

Запомнился мне и такой эпизод. Однажды зимой мы с Яцыком  выходили с работы одновременно, часов в девять вечера. Наши дороги к дому большей частью совпадают. После проходной я направился, было, по обычному пути, правее хлебозавода, в сторону магазина «Восток». К моему изумлению, Яцык стал упорно настаивать идти к КОМЗовскому переезду, далее по улице Липатова в сторону улицы Главной, с выходом на обычный маршрут. Часто такой крюк делают припозднившиеся на работе одинокие женщины, боясь проходить краешком леса в темноте. Яцык не раз потом удивлял меня своим  дамским здравомыслием. Но женщины, хоть и боятся темноты, в других житейских ситуациях бывают весьма отважны; трусливый мужик труслив во всём.

Как любой карьерист,  в научной своей ипостаси он не глубок и не ярок. Карьера (в том числе научная) делается им   за счёт неистового желания продвинуться, болезненной амбициозности, высокой работоспособности, дисциплины, пунктуальности, невероятной цепкости, настырности, дотошности, напора. Как никто другой,  он умеет из любой ситуации выжать максимум выигрышных для себя позиций.

В том числе материальных.  При советской власти, например, он сумел ухватить всё, что было возможно: квартира, машина, диссертация, должность. Всё по льготной процедуре и цене. Он вообще мелочно расчётлив во всех случаях, когда речь идёт о материальной выгоде. Помнится, уже после 92-го года всё его подразделение (лаборатория 111 или уже отдел 111) было переведено на сокращённую рабочую неделю, три или четыре рабочих дня, с соответствующей потерей заработка. И только сам начальник методично выходил на работу всю неделю, чем-то там  руководил, сохраняя себе полную зарплату.

Сейчас, как начальник отделения, откровенно наслаждается своим руководящим положением, причём не процессом руководства (что было бы похвально), а именно и только самим фактом своего верховенства. С видимым удовольствием занимается  представительскими делами: приглашения, поздравления, приёмы, презентации, визитные карточки, выставки, экспозиции, авиасалоны, конференции, совещания, семинары, банкеты. С ещё большим удовольствием – делёжкой денег.  А содержательная часть работы не то, что бы его тяготит, а просто не получается: талант карьеризма не предполагает автоматически других талантов. Он всегда готов выполнить функции английской королевы, а производственный процесс при его руководстве пущен на самотёк.

Неуверенность в своей состоятельности по существу пытается компенсировать, как это обычно бывает, административным рвением, насаждением нормативности, особо рьяными требованиями по исполнению режима и распорядка, написанию планов, формальной отчётности и т.д. В общении с подчинёнными даже по самым рядовым рабочим вопросам постоянно встаёт в позу; его больше занимает не суть вопроса, а то, как он выглядит на фоне этого вопроса, и любое оппонирование воспринимает, как выпад против себя лично.  При этом очень старается подавить собеседника своей осведомлённостью (всегда поверхностной), подавая её  как  знак интеллектуального превосходства. И упивается своими химерами. Это обыкновение многих начальников свойственно ему в высшей степени.

У него на столе под стеклом лежит уникальный документ – длинный список  людей, которых он считает для себя значимыми: директор и все его замы, помощники, секретарши, все  главные специалисты, многие функционеры бухгалтерии, планового и финансового отделов, отделов снабжения, кадров, труда и зарплаты, представительства заказчика,  начальники других отделов, цехов, участков, КБ, бюро, лабораторий, секторов, групп,  их замы, секретарши (у кого есть),  хозлаборантки и даже родственники, начальники дочерних и малых предприятий, деятели  профкома. Уникальность списка в том, что все фамилии выписаны не по алфавиту, не по подразделениям и не по должностям, а в порядке следования дней рождения фигурантов по ходу года. Даты, разумеется, тоже указаны. Я впервые видел такое откровенно холуйское изобретение. Список перманентно обновляется: если кто-то стал неактуален, его выбрасывают; другими  список дополняется.

Это, видимо, важнейший документ Яцык, подлежащий ежедневному просмотру, чтобы всех полезных людей вовремя поздравить и никого не пропустить. Но он даже не понимает, что будуарным принадлежностям не место в рабочем кабинете. Что  есть потаённые предметы, которые не принято держать на виду (хорошим мальчикам внушают это в раннем детстве). Ведь многие фигуранты списка бывают у него в кабинете, видят этот список, понимают, что в день рождения их поздравляют не эксклюзивно, а протокольно,  в соответствии со списком, что их не поздравляют даже, а пытаются использовать, что они – не цель, а средство. Конечно, каждый, кого поздравляют, правильно переводит ситуацию в любом случае, но несоблюдение даже внешних приличий – это цинизм. Или абсолютная естественность, как у братьев наших меньших.

 Примечательно, что в списке нет (или почти нет) сотрудников собственного отделения. Не думаю, что он помнит их даты, просто для успеха дела (как он это понимает) свои сотрудники не очень нужны.

Однако слишком явные карьеристские устремления иногда вредят его продвижению. Уже в горбачёвские времена он до последнего пытался «стать в первые ряды строителей коммунизма», то есть, вступить в КПСС (на пару с Филипповым), но его так и не приняли. Слишком напористое желание очень уж откровенно обнажало настоящие намерения, а таких «строителей коммунизма» в «первых рядах» и без него хватало. Когда же КПСС рухнула, он вдруг заделался либералом и демократом и стал, в качестве активиста СТК (совет трудового коллектива), резво «наезжать» на дирекцию и лично на Макарова за их тоталитарную сущность. Тогда все готовились к выборам директора, всё казалось всерьёз и надолго. Дурманом сладким веяло, и шустрый Вовочка уже не прятал своих счастливых глаз. Оказалось, опрометчиво.  Очень скоро  дурман  рассеялся, и выяснилось, что претенденты могут не беспокоиться: выборов не будет, самого СТК – тоже, а директор остаётся прежний, но с большими полномочиями.  Тут-то Яцык и «полегчало», за всё  пришлось ответить «мордой», и за кайф, и за  «базар». Этот урок настолько впечатлил нашего героя, что даже сейчас, спустя почти двадцать лет, его трясёт при малейших намёках на осложнение отношений с начальством. Впрочем, трясло его от этого всегда. Он только временно окосел от пригрезившейся безнаказанности, и его понесло, как зайца во хмелю. Но урок усвоен, и больше такое не повторится. Он повинился и, хоть не сразу, но прощён и уже почти допущен в корпорацию  тех, кого так страстно обличал.

 Девяностые годы для него прошли очень тяжело, главным образом, по означенной выше причине. Направление фоноцелевых исследований было свёрнуто, отделение ликвидировано, а остатки отдела (бывшая лаборатория 111 уже стала отделом)  Яцыка переведены в состав отделения метрологов. К тому же он оказался под началом А.В.Чугунова, который ещё и по известным личным мотивам, вдобавок к наущениям А.С. Макарова, особенно усердно его «прессовал».

Яцык очень тяжело переживал опалу, поскольку привык быть любимчиком. Но он умеет терпеть и выжидать. Упорства ему не занимать, а оно обычно вознаграждается. В конце смутного десятилетия верхи решили, видимо, воссоздать в ГИПО направление фоноцелевых исследований. Был реанимирован отдел 111, опять во  главе с Яцыком, поскольку ставить начальником было больше некого: к этому времени весь сколько-нибудь востребованный народ разбежался, Чугунов тоже ушёл, и Макарову было уже не до Яцыка. В отделе остались кадры, мало на что способные, в основном пенсионеры. Они всю жизнь писали отчёты, зная, что их никто не читает, а больше ничего не умели.

 А деньги можно заработать только на приборных проектах. И Яцык стал набирать приборную тематику, не имея кадровых ресурсов для её выполнения (комплекс безголосого запевалы).

Новым уже директором ему предложено было возглавить отделение, образованное объединением  его отдела с отделом 101 (теплопеленгация), оставшимся без руководителя после демарша Приходьки. И он неожиданно согласился, взвалив на себя дополнительно кучу авантюрных проектов, начатых Приходькой,  совершенно несвойственной для себя тематики (опять тот же комплекс в отягощённой форме). Стремление подняться по карьерной лестнице хоть на ступеньку застит разум. После «Топаза», уже в качестве начальника отделения, он снова провалил несколько крупных проектов: «Водопад», «Мичуринец», «Кедр», «Атолл», «Индра» и другие.  По «Мичуринцу» он же был и главным конструктором. Всюду он приходил на готовые идеи и готовые заделы, но ничего не довёл до ума. Дирекция, конечно, знает ему цену, но держит его в должности, как очень редкого кадра, согласного «работать говном», то есть брать на себя заведомо провальные или «грязные» проекты, лишь бы быть начальником отделения, а не ниже. К тому же за эту услугу хорошо платят, а деньги, как известно, не пахнут.

По существу, он сейчас – приживалка при чужих делах, что идут в отделе 101 под руководством Хисамова, но при этом упорно  делает вид, что сам чем-то руководит. А его собственный отдел сидит без работы: приборные проекты («Водопад», «Вереск») закономерно провалились, а еврейская халява («Банк») закончилась.

Забавно было наблюдать за ним после назначения на должность начальника отделения 100. Одновременно он оставался начальником отдела 111, входящего в состав отделения. Если приносишь ему на подпись, например, служебную записку по самому рядовому отдельческому вопросу, адресованную, соответственно, начальнику отдела 111 Яцыку В.С., то он всегда поправлял: «Я не начальник отдела, я – начальник отделения», и требовал исправить адресацию. Видно было, что в любом адресованном ему документе именно этот вопрос для него самый главный.

Сейчас (лето 2007г) он, в эксклюзивном пока порядке, не афишируя, проводит среди особо доверенных сотрудников агитацию за вступление в «Единую Россию». Сам он, надо полагать, уже в «первых рядах».

Несмотря на полный набор чисто еврейских поведенческих рефлексов, характерное грассирование, а также  фамилию и отчество, почему-то отрицает своё jüdische Entstehung и даже частично избавился от картавости, вроде бы даже с помощью хирургической операции. А заикаться и краснеть он разучился намного раньше. Медики утверждают, что заикание психастенической природы вполне излечимо, но имеется проблема: детские комплексы и страхи, лежащие в его основе, при неправильной коррекции не исчезают, а выворачиваются наизнанку, глубинная пришибленность вылезает наружу не в виде заикания, а как компенсаторная поведенческая аномалия –  самоуверенность и наглость.

Филиппов рассказывал мне, что у Генерального директора Иванова В.П. имеется любимая байка: «В нашем институте только два нахала: я и Яцык. Но я – Генеральный директор, мне позволено. А Яцык почему такой нахал?».

Яцык, как и любой еврей, очень хороший семьянин, обожает  маму, папу, жену, детишек.

На 50-летие ГИПО Яцык получил звание «Заслуженный машиностроитель республики Татарстан». Шаймиев награждал втёмную, с подачи дирекции ГИПО: ни одной машины для республики Татарстан Владимир Самуилович не построил. И вообще ни одной. Но он дождался – награждение непричастных состоялось.

Уже позднее, когда начались первые серьёзные проблемы с «Индрой», связанные с явной некомпетентностью руководителей проекта (Яцык был по этой теме заместителем главного конструктора, а главным конструктором – директор Иванов В.П.), Яцык говорил мне, как бы жалуясь и оправдываясь: «Ну, это же моя первая ОКР». Удивительное признание заслуженного машиностроителя.

Спохватившись, он попытался было сгладить конфуз, порываясь что-то сказать про «Каму» и своё участие в ней, но тут же  осёкся и замолчал, сообразив, видимо, что я, долго работая с Сюняевым, могу про «Каму» кое-что знать.

Одновременно с назначением Яцыка, на должность начальника отделения был поставлен Филиппов Вадим Львович. Для отделения это было, конечно, несчастьем.

 

Филиппов Вадим Львович

За выдающиеся заслуги в области специальной техники

Начальник отделения, доктор физико-математических наук, профессор. Специфический продукт ВАКовской системы подготовки научных кадров высшей квалификации. Он научился играть в науку, как наша власть  – в демократию: вся формальная атрибутика и ритуалы присутствуют, нет только самого предмета – науки (как и демократии). Он виртуозно освоил все писаные и неписаные правила этой игры, поэтому имеет самые высокие в институте формальные научные регалии, но при этом абсолютно не состоятелен ни как учёный, ни как организатор. Сложилось даже представление, которое «медленно, но неуклонно приобретает черты идеи масс»: хочешь завалить любое дело, – назначь руководителем Филиппова. Если Шуба сделал направление фоноцелевых исследований одним из ведущих в институте, а 110 отдел – одним из самых крупных и авторитетных, то под руководством Филиппова (и Яцыка) направление быстро пришло к своей кончине. При всём при этом он любит произвести впечатление человека, утомлённого своими научными достижениями, которому  некуда их больше складывать и нечего больше  хотеть. Его умиротворённость вполне обоснованна: ничего настоящего уже не  будет, – всё бутафорское уже есть.

 То, что я называю  игрой в науку, описал ещё  акдемик Павлов: «Чрезвычайная расплывчатость в обсуждениях, беготня мысли, любовь к фейерверку слов, а не к истине, склонность к оперированию абстрактными понятиями, чрезмерное самомнение». В том же ряду – исключительный приоритет и доскональное знание формальной стороны любого околонаучного дела и процедурных вопросов безотносительно к сути. Это касается подготовки и защиты диссертаций, написания статей и книг, участия в конференциях и всевозможных тусовках, выдвижения на должность, присвоения всевозможных званий и титулов, умение облекать в наукообразную форму пустой материал, с нарочитым усложнением текста развесистыми  (и всегда грамматически неряшливыми) фразами, с  неимоверным количеством необязательных слов-паразитов. Это – «научная»  всеядность, то есть стремление прилепиться к любой тематике  в качестве соавтора,  вписывать себя в науку. Это – умение в бесчисленных вариациях печатать один и тот же материал в разных изданиях под разными названиями. Филиппову безоговорочно принадлежит решающая роль в полном разрушении моего былого  пиетета перед профессорским званием. И в единственном моём фундаментальном открытии: среди докторов наук, оказывается, дураков ничуть не меньше, чем в остальном электорате, а мудаков, пожалуй, погуще будет.

Когда смотришь его работы, то сразу видно отсутствие у него фундаментального образования по той специальности, которую он считает своей профессией (спектроскопия, атмосферная оптика). Отсюда увлечение экспериментальными делами, всевозможными эмпирическими и полуэмпирическими моделями, методиками, формулами. А эмпирический уровень не требует, как известно, глубинного понимания явлений и вещей. Зато, как я слышал на одном из заседаний учёного совета, «работа экспериментальная, значит – проходная».

Форма, отделённая от сути, он является постоянной головной болью для дирекции:  чем его занять? Мелкую должность, не соответствующую его статусу,  ему предложить нельзя, а серьёзную работу он делать не может. После краха всего, чем он руководил по фоноцелевому направлению, его сделали начальником отделения тепловидения.  Спасло ГИПОвское тепловидение только то, что начальники тепловизионных отделов по очереди категорически отказались работать под его началом из-за его профессиональной   некомпетентности и организаторской беспомощности.

Сейчас он руководит карликовым «отделением» из нескольких человек. Его люди в основном  подвизаются возле чужой тематики или подрабатывают дворниками.

 Впечатляющий одно время его карьерный рост быстро достиг потолка. При несомненных карьеристских устремлениях он не обладает необходимым для настоящего карьериста хорошо известным набором качеств.   Вернее, весь набор вроде бы присутствует, но опять-таки в каком-то игрушечном, детском, опереточном исполнении, которое легко прочитывается всеми и поэтому всегда его подводит, хотя по-человечески он от этого сильно выигрывает. К тому же несколько женоподобен: мнителен и раним, боится ответственности, теряется перед наглостью и хамством. Однако, не злопамятен, не мстителен, не жесток и в меру порядочен. 

Говорят (и это очень похоже на правду), что в семейной жизни он подкаблучник. Жена у него – деспот, а дочери – феминистки. 

Имеет комплекс (не здоровается).

Кроме группы Сюняева в лаборатории были: группа Чубакова (обработка), группа Горсуна (наземная аппаратура), группа Каплана (ультрафиолет), группа Бокия (на подхвате у Сюняева; наособицу работал Степанов).

Про Каплана я потом слышал, что он был нештатным осведомителем КГБ, проще говоря, стукачом. Когда я впервые услышал об этом, мне сразу вспомнился один ничтожнейший эпизод: в один из первых дней пребывания в 110 отделе я встречаюсь в коридоре с Капланом, и вот как сейчас вижу его внимательный, чуть скошенный взгляд на меня. Одну секунду мы шли мимо друг друга, а запомнилось навсегда. Я не знаю, был ли он стукачом, но в нём нет никаких противопоказаний к этому (а кто-то же им был). Это человек грамотный и эрудированный, коммуникабельный и общительный, но ненавязчивый, неконфликтный и неброский. Он был тогда коммунистом. Как говорится, всё при нём. И ещё один пустячок, который опять-таки ничего не доказывает, но всё же…. Именно в перестроечные годы он бросил курить. А курилка, как известно, главный центр неформального общения и  поставщик любой информации.  Может, неактуально стало присутствовать в курилке? Не знаю.

Горсун был полной противоположностью Каплану: рослый, рыжий, пархатый, шумный, бескомпромиссный, с ехидным юмором еврей. В середине 90-х он уехал на историческую родину, вслед за детьми.

Центром жизни лаборатории была так называемая «тёмная комната». Она действительно тёмная, вся – внутри здания, без окон. В ней располагались какие-то приборные стойки и кладовая комплектующих деталей. Но посредине комнаты стоял стол. Вот он и был центром лаборатории. Здесь пили чай. Надо сказать, что лаборатория неформально делилась ещё на группы чаепитий. Они не совпадали с официальным делением лаборатории на бригады, секторы, рабочие группы и соответствующим распределением людей по комнатам. Здесь имела значение личностная совместимость. Чай – это больше, чем работа; без душевного сродства чай пить невозможно. В разговорах можно было услышать вопрос: «Ты где чай пьёшь?». Чай – ритуал ежедневный и обязательный. Не существовало в природе причин, по которым он мог бы быть отменён. В тёмной комнате базировалась компания Сюняева: большая часть его бригады (но не вся), часть группы Бокия, механики, хозлаборантки. Это была самая большая чайная группа. Здесь за чаем, а также до чая и после чая, непрерывно, в течение всего дня шли дискуссии и беседы на все темы, какие только существуют. На «огонёк» забегали любители разговорного жанра из сопредельных групп. Состав участников постоянно менялся, но были и завсегдатаи, некоторые ударники коммунистического труда которые проводили здесь большую часть дня. Собственно чай организовывался два раза в день: до обеда  и после обеда в  середине каждой половины дня. Кроме форс-мажорных ситуаций, когда Сюняев был, скажем, с большого похмелья (это, впрочем, было почти всегда), но по каким-либо причинам не мог похмеляться: предстояло, например, решать вопросы у директора, принимать командированных или проводить совещание. В этом случае чай был в готовности постоянно. 

  Я в чаепитиях не участвовал, однако у меня в «тёмной» комнате какое-то время было рабочее место. В самом углу, за стойками был установлен мой компьютер, ещё советский, Д3-28. Я целый день стучал по клавишам и невольно был посвящён во всё, что происходило за столом.

Здесь же проводились «мероприятия». Таковых в начале 80-х было много: отмечались все дни рождения, все советские, несоветские  и антисоветские праздники, новоселья, рождение детей и внуков у сотрудников, проводы в отпуск, встречи из отпуска, «отвальные» при увольнении, успешная сдача этапа  работ и т. д.  и т. п.

Начиная с 1985 года, и в стране, и на предприятии начались крутые перемены.

В 1986 уходит на пенсию патриарх Мирумянц, директором стал Юрий Матвеевич Беляков. Это был единственный директор, присланный со стороны и, на мой взгляд, наиболее вменяемый из всех директоров, которые работали при мне. Главной фишкой своего директорства он заявил строительство жилья для сотрудников. Но его планам не суждено было осуществиться. Он пробыл директором всего около года, а потом его перевели на КОМЗ.

Одновременно начался необъяснимый, как бы, взлёт Макарова. Он неожиданно становится заместителем директора  по науке при Белякове, а потом сменил того на посту директора.

На правление Макарова выпали все перестроечные катаклизмы ГИПО. Сначала пошли разговоры о предстоящих выборах директора. Но это были не только разговоры, была установка сверху. Макаров сам объявлял о подготовке к выборам и назначал примерные сроки, правда, достаточно отдалённые, хотя  по стране выборы директоров уже вовсю шли. Был образован Совет трудового коллектива (СТК), решения которого были обязательны для дирекции. В порядке демократических новаций было сделано послабление режима, – введено так называемое гибкое рабочее время (ГРВ). В первом, самом радикальном варианте надо было обязательно присутствовать на работе не менее 6 часов в день, причём обязательно  с 10-00 до 11-30 и с 14-00 до 15- 00; остальное время можно было «гнуть». Но недельный норматив рабочего времени надо было выдержать. Недоработка в одни дни должна была компенсироваться переработкой в другие,  в зачёт шла работа с 7-00 до 19-00. В каждой рабочей комнате была заведена тетрадь, куда каждый работник записывал часы своего реально отработанного времени за каждый день: начало работы, конец работы, обеденный перерыв. В сумме за неделю должен был получиться недельная норма. Естественно, она у всех получалась. Это был, несомненно, лучший за 50 лет эксперимент в ГИПО. Но он вскоре перестал нравиться дирекции.

 У дирекции к тому времени появилась оппозиция, свои «демократы»: Шмагун, Куинджи, Трестман (младший), Фейгельман, Макаров (однофамилец директора), Галяутдинов. Я назвал, конечно, не всех, но эти были на самом виду. Сюда же оплошно затесался и Яцык. Выпускалась самопальная стенгазета «Больше света». В ней «демократы»  активно разоблачали Советскую власть и требовали от дирекции дать больше демократии и  меньше воровать.

Они получили больше, чем хотели, но не сразу. Какое-то время дирекция была в полном смятении: требования оппозиции чрезмерны и невыполнимы, но и с выборами шутить нельзя. Она тянула время, и не прогадала, – оба требования вскоре потеряли актуальность. Как-то очень тихо, без шумной огласки выборы директоров государственных предприятий были отменены. Тут же беззвучно и безропотно исчез Совет трудового коллектива, и отменили гибкое рабочее время. Раз нет выборов, то и нет нужды потакать прихотям  наёмного быдла (это настоящее название того, что ещё вчера всюду называлось «трудящиеся»; псевдоним тоже стал не нужен). Гегемон поменялся, вчерашние «красные директора» получили свои предприятия если не в собственность, то в безраздельное пользование. Теперь они не воруют, а получают прибавочный продукт, воровать можно только у них. Собственность вроде бы ещё государственная, но уже не народная. Зачумлённый посулами демократии со всех сторон, народ не сразу «просёк» подмену, но почувствовал её очень скоро: ему перестали платить зарплату, стало не на что даже кормить детей, а в это время  сама дирекция смачно приобщалась к западным стандартам потребления.

А штатным демократам дали самое для них дорогое – полную свободу выбора: хочешь – сам увольняйся; не хочешь – уволят. И никого из перестроечных романтиков в институте давно уже нет. Только Яцык, получив свой пинок, не хлопнул дверью, а «гордо влез в окно», покаялся и был вознаграждён, – принят в долю.

Самым несговорчивым тогда был Шмагун. Причём и влиять на него никакими мерами оказалось невозможно – его избрали председателем профкома. Для него пришлось нанимать киллеров, для начала «бархатных»: они его всего лишь поколотили. Этого хватило, он тоже сразу же ушёл. На этом завершилась ГИПОвская «революция роз», демократии больше никто не просит

    Стадам не нужен дар свободы

Их должно резать или стричь

 А в профком, на место мятежного Шмагуна, как ручного козла в огород, завели Оченкова: кормись, но не мешай.

(про Богачёва, про нанотехнологии).

ОЧЕНКОВ ЛЕВ МИХАЙЛОВИЧ

Оченков –  довольно крупный мужик с наружностью и манерами деревенского забулдыги и какой-то нестираемой печатью порока на лице. Странно смотрелся этот тип во главе научного отдела по расчёту, разработке и изготовлению дифракционных решёток. Начинал он трудовую биографию в сборочном цехе на какой-то административной должности, потом вроде подвизался  в профкоме. Что-то неуловимое роднит его с Митропольским. Думаю, что и продвинулся он силой этой астральной связи. Митропольский, будучи главным инженером, мог влиять на кадровые решения.

Досель Оченков никакого отношения к дифракционным решёткам не имел, и едва ли даже сейчас вполне понимает, что это такое. Не как товар, а как творение разума. А это весьма высокотехнологичное и наукоёмкое изделие. Основоположником направления  был Стрежнев Степан Александрович – талантливый учёный,  прекрасный организатор и, по отзывам сослуживцев, очень хороший человек. Но он имел независимый характер и собственное видение направления развития отдела – качества, по меркам дирекции, совершенно нетерпимые для руководителя подразделения, производящего, кроме прочего, дорогую и ликвидную продукцию. Поэтому над ним посадили «смотрящего» - Оченкова.  Пусть он в науке, что называется, ни уха, ни рыла, но иного и не требовалось. ГИПО может гордиться своими кадровыми технологиями. Наш «эффективный менеджер» (что в переводе с российского новояза означает: «смотрящий» за деньгами, держатель коррупционных схем) был уже при делах, когда Зурабов с Чубайсом ещё сопли рукавом вытирали.

Стрежнева, в результате, затравили и отправили на пенсию сразу, как только подошёл возраст. Ему так и не дали защититься, даже на кандидата наук, хотя специалистов такого уровня и среди современных докторов надо долго искать с большим фонарём. И на пенсии он прожил не долго.

А Оченков живёт, здравствует и трудится до сих пор. Однако  из-за множественных прегрешений и скандалов (пьянство, чужие жёны, шалости со сбытом продукции) с дифрешёток его пришлось убирать. Но для дирекции он всё же человек «правильный». А в любом номенклатурном сообществе есть правило: своих не сдают. Поэтому Оченкова не обидели и посадили в профком.

Был только один момент, когда этот профсоюзный деятель, всегда весь в розовом и голубом, вдруг облачился в рабочую робу и стал перечить дирекции. Оказалось –  выборы. Он надумал стать депутатом какого-то очень местного  парламента, вернее всего, районного и занялся предвыборным популизмом и пиаром.  Но депутатом он не стал. А дирекция доходчиво объяснила ему, кто он на самом деле, откуда он взялся  и где может оказаться. Он всё понял, и больше нарядов не менял.

(плохой спирт, страховка, ссуда)

Между тем работа над самолётом-лабораторией продолжалась. Больше всего я занимался модернизацией прибора «Топаз-СФ», поскольку первоначальная схема оказалась абсолютно неработоспособной. Кроме этого, на мне было оптическое сопровождение всего комплекса «Топаз» и КПА-«Топаз». На меня же стали переходить задачи аберрационного расчёта оптики, поскольку подразделения института переходили на некоторое  подобие хозрасчёта, и за любые услуги со стороны других подразделений (в частности, за расчёт оптики)  им приходилось платить. Но программ оптического расчёта у меня не было, и в какой-то момент я подошёл к Яцыку с предложением приобрести на отдел такую программу. Задаром их никто не давал, но у нас ещё шла тема «Икар» (или «Сантим»), она неплохо финансировалась, и немерено  денег уже было потрачено чёрт знает, на что (на такие, например, мероприятия, как наша командировка в Ригу, но это, пожалуй, самые невинные траты).

 Яцык, по-еврейски, невероятно прижимист, а ещё у него есть и такой «бзик» (я уже много про него писал выше, но ни одна характеристика не бывает полной):  даже в самом простом разговоре, а тем более, в дискуссии он, как дурная жена,  любой ценой оставляет за собой последнее слово, а когда сказать совсем уж нечего – говорит наобум любую чушь. Вот и сейчас потратиться на покупку программы он не согласился, а наш разговор закончился его блистательно глупой фразой: «Но ты же оптик, вот и рассчитывай».

Более того, Яцык почему-то считал, что оптику компьютер вообще не нужен. Уже позднее я узнал, что где-то в это же время чуть ли не вся наша лаборатория (даже Бокий, без пяти минут пенсионер), посещала после работы компьютерные курсы. По направлению и за счёт предприятия. Только я об этом ничего не знал, меня не включили в список.

Но история с приобретением программы на этом не закончилась. Мы договорились с начальником вычислительного центра (отд. 170) Конюховым о том, что его люди переведут имеющиеся у них программы оптического расчёта с языка советской ЭВМ БЭСМ-4 на язык появившихся персональных компьютеров типа РС. Работа была оценена, как помню, в 40 тысяч рублей, причём Конюхов просил дать все деньги предоплатой, под гарантии выполнения работы в виде честного слова. Яцык, как уже говорилось, очень любит считать деньги, и вытянуть у него просто так даже копейку ещё никому не удавалось. А тут он без разговоров, разом отвалил 40 тысяч отдельческих рублей (напомню, что масштаб цен и зарплат был ещё советский). Причина его невиданной щедрости оказалась до обидного банальной: его жена работала в отделе  Конюхова, отдел бедствовал, а ей тоже нужна была зарплата.

Итак, деньги были уплачены, а про честное слово после этого уже никто не помнил. Да и не собирался помнить, каждый решал свои задачи. Интерес Конюхова вполне понятен – получить деньги.  Яцык увидел повод поддержать свой семейный бюджет за счёт отдела. Сюняев – старый приятель Конюхова ещё по художественной самодеятельности, и очень любит делать приятное своим хорошим знакомым. Дружба дружбой, но мудрые люди знают, что это ещё и выгодное вложение капитала: кредиты обычно возвращаются с процентами. Ничего плохого в этом нет, но мне ещё Чугунов когда-то старательно внушал, что Сюняев делает одолжения только за чужой счёт. А я всего лишь хотел получить программу, происходящего  не понимал и был в этой милой компании вроде болванчика с ясными глазами, на которого потом всё и списали: это вот ему нужна программа, всё это только для него. Стоит ли говорить, что программы я не получил.

Со временем  появилось понимание, что вся затея с «Топазами» и самолётом-лабораторией –  авантюра: приборы порочны по идеологии, и едва ли будут доведены, даже на уровне опытных образцов. Тем не менее, заказ на производство пяти или шести штатных образцов всех «Топазов» («Топаз-Р, «Топаз-СР и «Топаз-СФ») Мирумянц в своё время передал своим землякам в Армению. Они изготовили десяток контейнеров мёртвого, неподвижного железа, которое сейчас догнивает где-то на складах. Я и раньше слышал, от разработчиков «Тракта», что армяне никудышные работники со сложной техникой. Но Мирумянц упорно подкармливал их заказами с вверенного ему предприятия. Единственный прок от армян был только в том, что после их командировок в ГИПО старых дев в нашем общежитии стало меньше, а одиноких матерей, наоборот, прибавилось.

Самолёт тем временем был построен. Вся бригада Сюняева была расписана по рабочим местам на самолёте. Мы прошли медкомиссию и готовились к полётам. Нас даже застраховали. На тысячу рублей каждого. Это было уже то время, когда в магазинах стали появляться импортные товары. Так вот, импортный утюг в нашем магазине «Спорткульттовары» стоил тогда три тысячи рублей. Когда мне случалось заходить в этот магазин, то вид маленькой невзрачной  железяки ценой в три мои жизни неизменно повергал меня в состояние эсхатологической меланхолии и философских размышлений о бренности земного пути.

Как уже сказано, самолёт-лаборатория с комплексом «Топаз» был самым масштабным проектом ГИПО за все восьмидесятые годы прошлого столетия. Но после пробных полётов и последовавших разочарований самолёт продали, а всю исследовательскую аппаратуру потом демонтировали. Ходили упорные слухи, что наша дирекция неплохо заработала на сделке с самолётом. И, в некотором смысле, продолжает зарабатывать, уже не на сделке, а на умолчании о ней. Изображения самолёта и аппаратуры «Топаз», как вершинных достижений института в части фоноцелевых исследований, продолжают исправно появляться в юбилейных изданиях (см. стр. 67-68 в [1], стр. 116 в [4]). Вообще в этих изданиях довольно много красочных изображений или упоминаний никогда не работавшей аппаратуры, при скромном умолчании об этой её мелкой особенности.

В книге [1], стр. 66:

 «В последующих работах были изготовлены и отлажены измерительные приборы для этих летающих лабораторий».

В книге [4], рубрика «Пульс времени», год 1992:

«Создана не имеющая аналогов летающая лаборатория для фоно-целевых исследований на базе самолёта ЯК 42Ф»;

там же, год 1993:

«Летающая лаборатория на базе самолёта ЯК-42Ф успешно демонстрировалась на Международном авиационном салоне в Париже (Ле-Бурже)».

Снятое с самолёта оборудование было потом полностью разворовано. Разворовано, кстати, не только оборудование самолёта. В местном аэропорту предполагалось построить двухэтажный деревянный дом для персонала по обслуживанию самолёта-лаборатории. Материалы уже были завезены на территорию ГИПО. Я участвовал в разгрузке двух длиннющих КАМАЗов, нагруженных шикарными деревянными брусьями. Потом стало известно, что все брусья исчезли. Роскошный забор с колючей проволокой и вышками не стал препятствием. И вышколенная охрана на проходной, которая намётанным глазом сразу видит даже слегка покрасневший нос рядового раба науки, вовсе не заметила двухэтажную избушку с большими мохнатыми ногами

Никто не знал, когда и как

Она сокрылась. Лишь рыбак

Той ночью слышал конский топот,

Казачью речь и женский шёпот,

И утром след осьми подков

Был виден на росе лугов.

Хорошо иметь домик в деревне.

По следу никто не пошёл, роса давно высохла. Правда, Ахметзянов пытался вроде что-то выяснить и даже обращаться в прокуратуру, за что подвергся  жестокой травле со стороны руководства. Закончилось для него всё это смертельным инфарктом.

Примечательно, что в это же, примерно, время была устроена показательная порка одному мужичку, который пытался вынести через проходную то ли гвоздь, то ли дощечку. А несколько ранее Сюняев был снят с главной доски почёта (провисев всего пару дней) за то, что проносил катушку ниток, самую обычную, для швейной машинки. Правда, он был, по обыкновению,  в приличном подпитии и вступил в полемику с вахтёршей, а потом и с  подошедшим на шум  главным вертухаем. Но лишился он почестей именно за нитки, поскольку его  постоянно пьяный вид  давно уже никого не смущал и воспринимался как должное. Никому другому такого снисхождения не было. К этому можно добавить, что после ликвидации вычислительного центра (отдела 170) на проходной не рядовым сотрудником охраны стал работать известный нам Конюхов. При нём Сюняев уже ни разу ни с чем не попадался.

С начала 92-го года практически перестали платить зарплату, народ стал разбегаться. Запомнилось почему-то из этого времени, что стали выдавать очень плохой спирт. Видимо, хороший продукт разворовывался на дальних подступах к лаборатории, а сюда давали непотребную дрянь. Она оставляла густой мутный осадок на дне стакана, а во рту – такое послевкусие, как будто ты съел старый резиновый сапог вместе с портянками.

После продажи самолёта отдел, да и весь институт, остались не только без зарплаты, но и без работы. Для Сюняева продажа самолёта была катастрофой, крахом всей карьеры. Крах этот, впрочем, был предопределён неработоспособностью приборов комплекса «Топаз». Можно было бы сказать, что Сюняев после этого запил, но такой термин к нему неприменим. Пил он всегда, причём много. Если рядовой алкоголик бутылкой водки в день поддерживает запойное состояние, то маленький Сюняев этой же дозой поддерживал рабочее. Когда же удваивает дозу, тогда только – пьёт.

 Наступили самые лютые времена, каждый выживал, как умел. Больше всех преуспела дирекция (об этом уже говорилось, см. выше). Сюняев, оправившись от первоначального шока, начал приторговывать тем, что осталось от самолёта и отдельческого имущества, а осталось, надо сказать, немало. В этом ему активно помогала Фира, вернее, Фирая Хадиевна Баянова. Она была то ли хозлаборанткой, то ли техником в одной из лабораторий отдела 110, а когда всё развалилось, перешла к нам. Это  очень общительный, дружелюбный, располагающий к себе человек. Она всю жизнь работала в ГИПО и жила в Дербышках, поэтому всех без исключения знала, со всеми была в хороших отношениях, к каждому умела подойти. Она всегда была в курсе всех ГИПОвских и местечковых новостей, слухов и сплетен. Чтобы узнать, что на самом деле происходит в институте и в посёлке, достаточно было поговорить с Фирой. С ней приятно так же поговорить «за жизнь». Она умеет посочувствовать, умеет и помочь. Сама не прочь поплакаться  и поприбедняться, но в целом человек жизнерадостный и жизнестойкий. Если надо было решить какой-либо мелкий вопрос с участием мелких ГИПОвских начальников, то лучшего посредника, чем Фира и представить было нельзя. Она и сама охотно всем помогала, и попросить о помощи не чуралась. И я не раз к ней обращался, больше всего по поводу проблем с табельщицей. Если не считать проблем с похмельем. Все мои прямые начальники 90-х годов, которые на виду (Сюняев, Макаров, Ельцин), были алкоголиками. Куда было деваться рядовому труженику!

 Но больше всего Фира славилась умением списывать материальные ценности. Списать что-то – значит получить с десяток подписей ГИПОвских функционеров. И тут её таланты были востребованы, как нигде. Для Сюняева Фира была настоящей находкой. Он, в свою очередь, покровительствовал ей, пока мог: её могли отправить на пенсию уже в 1994 году, но она, благодаря Сюняеву, продержалась до 2006.

Я же с того времени освоил полный набор самых богемных профессий: дворник, сторож, кочегар, грузчик. Работал по совместительству, а в ГИПО оставался, как очень многие, на неполной рабочей неделе или неполном дне. Регулярно сдавал кровь за деньги, пока не перестали брать по причине низкого гемоглобина.

Из бывших в нашей рабочей комнате остались, собственно, только мы трое: Сюняев, Фира и я.  Да, ещё когда был самолёт, к нам перешла из вычислительного центра Насырова Татьяна Тимофеевна, программист. Это замечательная женщина, прекрасный человек с редкостным сочетанием женского обаяния, ума и такта. Её муж работал то ли на КОМЗе, то ли на «Фотоне», причём далеко не рядовым. Поэтому они были не в таком бедственном положении, как многие, и мы, её сослуживцы, в частности.  Татьяна Тимофеевна всегда приносила что-нибудь к чаю, как, впрочем, и сам чай. А, кроме всего, перед чаем, обязательно  произнеся слово «чистка», раздавала всем по дольке яблока или даже целому яблоку. Она умела всё сделать так, что никто не чувствовал никакой неловкости. Могу признаться, что бывали дни, когда кроме этого яблока и чая в моём рационе больше ничего не было. Я много обязан ей и тем, что она терпеливо давала мне первые, самые ценные уроки обращения с компьютером. Тогда компьютеры только появились, а описаний и руководств на русском языке не было вовсе.

Произошли крутые организационные перемены. Филиппова перевели на тепловидение, а вместо него начальником, кажется, ещё отделения, поставили Чугунова. Он был университетским однокурсником директора Макарова. И тот, видимо, предписал Чугунову вполне определённую миссию: развалить направление фоноцелевых исследований и как следует потоптать Яцыка. Это поручение счастливым образом совпало у Чугунова с собственной мотивацией.  Всё было исполнено наилучшим образом.

Но властные полномочия разительным образом переменили самого Чугунова. Вчерашний рубаха-парень, записной отдельческий хохмач вдруг превратился в деревянного истукана с каменной мордой. Помню единственное собрание отдела (или отделения) с новым начальником. Чугунов, без всяких вступлений, ни на кого не глядя,  суровым голосом произнёс примерно следующее: «Халява кончилась. Будем заниматься фракталами, а всякой ерундой заниматься не будем. Кто не готов, может убираться на все четыре стороны». Народ обуял тихий ужас, стояла мёртвая тишина. Никто ещё не знал тогда модного сейчас математического термина.

 С Сюняевым у Чугунова были собственные счёты (вдобавок к тому, что татары и чуваши традиционно друг друга недолюбливают). И вот однажды Сюняев, откуда-то прибежав, весь запыхавшийся, сказал мне (женщин не было): «Пришёл х….й человек, (имея в виду Чугунова), надо уходить». И  предложил перейти в лабораторию 225, возглавляемую Козловым Владимиром Константиновичем. Переходим, по его замыслу, все вместе, вчетвером, женщины уже согласились.

У меня с Чугуновым были нейтральные отношения. Он предлагал мне остаться у него и давал на выбор какие-то занятия. Но предлагал не очень настойчиво. А я не очень прилежно вникал в его предложения и предпочёл остаться в привычном окружении, то есть, остаться на прежнем месте, с теми же людьми, но числиться уже у Козлова.

А отдел 110 был ликвидирован, оставшиеся  сотрудники переведены в отделение 130, к Новосёлову.

ЛАБОРАТОРИЯ 225

Лаборатория 225 – это осколок крупного когда-то подразделения, занятого разработкой спектральных приборов и задачами спектрального анализа. Начальником отдела ранее был Нагулин Юрий Семёнович. Здесь же работала Павлычева Надежда Константиновна. Но к моменту нашего прихода названных лиц в институте уже не было. В перестроечные годы отдел  был разгромлен дирекцией по каким-то политическим мотивам, позднее ликвидировано и всё направление. Удивительно, что  в книге [1], в разделе, посвящённом истории спектрального приборостроения ГИПО (стр. 151), Павлычева не упомянута ни разу,  хотя она, ветеран отдела, доктор технических наук, была, несомненно, самым крупным специалистом направления, и не только в масштабах ГИПО.

К нашему приходу сюда отдел возглавлял, кажется, Горбачёв, а замом у него был Туркин. Кто ещё был в отделе, кроме лаборатории Козлова, я не знаю, и чем занимались начальники – мне тоже неведомо. За всё время работы здесь (около двух лет) я видел Горбачёва только один раз. И то – в рюмочной. В тот день я возвращался из Кульсеитова, после суточного дежурства в школьной кочегарке, смертельно усталый и грязный, и зашёл освежиться в «Юность». Горбачёв у стойки с разливной водкой оказался как раз передо мной. Налили нам одновременно, мы молча переглянулись, «махнули»  по 150 и разошлись. Я знал, что это мой начальник, а он, вернее всего, не догадывался, что перед ним – его подчинённый. Других научных контактов у меня с начальником отдела не было. С Туркиным я не виделся ни разу.

Козлов – неплохой парень, у него всё в порядке и с интеллектом, и с юмором, в нём нет ни занудства, ни рисовки, ни жлобства.  Но если что-то совсем не так – он церемониться и сюсюкать не будет. Он – выходец из «тараканьей банки», но, в отличие от многих её «выпускников», остался  в науке, а не полез поближе к заводу, когда там запахло деньгами (впрочем, из науки, как и от любимой женщины, уходят только те, кто не имел взаимности). Возможно, он не вписался в «тараканью» компанию, но это – тоже характеристика.

Какое-то время он был замом у Филиппова в 110 отделении (тогда, когда отделение называлось институтом оптико-физических исследований ИОФИ), а когда оно развалилось, оказался во главе лаборатории 225. Кроме нас, у него в подчинении были две или три девочки, которые занимались оформлением его докторской диссертации.

Нам он принёс работу, которая фигурировала под названием «Качество». Это разработка спектрального прибора для анализа состава жидкости на основе флюоресценции.

У Козлова мы работали в самое трудное время, но оно вспоминается с ностальгией. Задержка зарплаты дошла почти до года, но зато ослабли режимные зажимы, а это дорогого стоит. Пачка подписанных увольнительных всегда свободно лежала у Сюняева на столе. Это, между прочим, повышает производительность труда: если не надо думать о том, как выскочить за проходную, появляется возможность подумать о работе. В очень хмурое утро можно было позвонить на работу и сказать: «Хадиевна, я сегодня не смогу быть, закрой там, с табельным, как надо».  И Фира закрывала. Мы опять отмечали все праздники,  дни рождения и другие события в жизни страны и нашего маленького коллектива. Когда достойных событий не было, Фира иногда произносила со вздохом: «Ой, чего-то праздника хочется». Это был сигнал. Я брал увольнительную и шёл в магазин, поскольку казённого спирта уже не давали. Платил Сюняев (у него в сейфе почему-то всегда были деньги, хотя зарплату не платили), а за мной копился долг. Бутылка не убиралась со стола даже при начальстве. Правда, из начальников у нас бывал только Козлов, а он по таким пустякам не комплексовал.

А работу мы делали: собрали оптико-механический блок с дифракционной решёткой, кюветой  и фокусирующей оптикой со всеми подвижками. Однако, для завершения работы, для электроники, денег, как водится, не хватило. Из-за прекращения финансирования тема «Качество» была свёрнуто. Потом мы пытались перебиваться мелкими шабашками, но большей частью неудачно. Заказчики на различные поделки находились, но они, как правило, не давали аванса, а без этого сделать хоть что-то стоящее невозможно.

Закончилось наше сотрудничество с Козловым большим конфузом.  Он защитился и почти сразу втихую уволился. Раз нет начальника, – нет и лаборатории, мы остались нигде, но узнали об этом от третьих лиц.

В это же время в ГИПО появились деньги, и началась ликвидация задолженности по зарплате. Однако в моей ведомости за несколько месяцев стояли нули. То же – у всей нашей группы. Я спрашивал у Козлова, в чём причина такой оказии.  Он отвечал как-то очень путано: кто-то перечислил деньги не туда или совсем не перечислил, назывались фамилии Туркина и Белозёрова. Понятно было, что провёрнута какая-то мошенническая операция с участием названных лиц. Наши денежки, вернее всего,  пустили в оборот. Или просто присвоили. У начальства от возможности безнаказанного грабежа «поехала крыша», оно потеряло всякие моральные ориентиры, не брезгуя даже мелким крохоборством.

В такое сначала даже не верилось, но несколько позднее упомянутый выше заместитель директора по науке Белозёров будет, например, записывать на себя руководство дипломниками, чтобы получать в кассе несчастные пару тысяч за каждого, хотя реально с дипломниками занимались, как всегда, специалисты в лабораториях.

Сюняев в этой ситуации вёл себя странно: не возмущался, не искал концов, а когда я пытался заговорить о пропавших деньгах,  старался поскорее  замять разговор или сменить тему. У меня сложилось впечатление, что он кое-что знает; возможно, он – в доле, или повязан какими-то обязательствами, или получил компенсацию в иной форме, например, разрешение списать что-нибудь существенное. Фира тоже как-то очень странно помалкивала, что совершенно на неё не похоже. Всё говорило за то, что в дураках остался только я.

Татьяна Тимофеевна дурачить себя не позволила. Она такого унижения не перенесла и уволилась. Одновременно, как я потом слышал,  она собралась подавать в суд на предприятие за невыплату зарплаты. И ей сразу заплатили. Наличными, без всяких ведомостей, что доказывает факт мошенничества. Естественно, и передо мной была альтернатива: подавать в суд и увольняться или, молча, утереться. Других вариантов не было. Если подавать в суд и оставаться – наша дирекция найдёт повод уволить по статье, времена были самые беззаконные. Пришлось утереться, поскольку я к этому времени уже сильно вложился в диссертацию, бросить всё не хватило духу. На этом меня и подловили.

Здесь надо сделать пояснение, откуда взялась диссертация. Ещё в 120 отделе, будучи как-то в состоянии элегической задумчивости, я предался таким, примерно, размышлениям: «Вот, я работаю уже третий год, таскаю железки, пишу без конца какие-то дурацкие бумаги, веду идиотские разговоры, но считаюсь оптиком. А что, собственно говоря, я знаю из оптики?  Из школьного курса физики точно помню, что линза сводит пучок лучей в точку, которая называется фокусом. А в институте по этому вопросу напускали какого-то туману: то ли сводит, то ли не сводит, чёрт знает, что. Надо бы с этим как-нибудь разобраться». 

Разбираюсь, в общем-то, до сих пор, хотя давно уже защитился по навеянной этим вопросом теме. А тогда я не думал ни о каких диссертациях, просто утолял своё любопытство, и в конце 80-х опубликовал пару статей в журнал «ОМП» с измышлениями на означенную выше тему. Тут же ко мне подбежал Филиппов и предложил стать у него соискателем. Ему, видимо, нужны были соискатели и аспиранты для получения профессорского звания. Но я не видел ещё ясных перспектив своих исканий, поэтому отказался. К тому же, диссертации обычно делаются на авангардистских направлениях; на модной тематике может проскочить любая туфта. Легко проходят приборные, экспериментальные и технологические работы. А браться за диссертацию на классической теории – почти безумие,  моя тематика была самая непроходная. Я это прекрасно понимал.

А через год или полтора я уже сам подошёл к Филиппову с тем же предложением. Зачем я это сделал? Да просто, чтобы не сойти с ума от наступившего рыночного морока, не отупеть, не одичать. Для официального оформления соискательства нужен научный руководитель, таковы правила, хотя по делу никакой руководитель мне не требовался. Я за это время заметно продвинулся в своих исследованиях.

Тут уже и Яцык подсуетился, стал предлагать свои услуги в качестве научного руководителя, но при условии, что предметом диссертации станет, например, прибор «Топаз-СФ» или ещё какая-то техника. Это его опыт: берётся чужой прибор и подаётся в диссертации, как собственный. Мне бы такое и в голову никогда не пришло. Разумеется, от таких предложений я сразу отказался. Мои же занятия оптикой Яцыку были непонятны, а, поскольку он человек трусоватый, то и руководить моими делами он не решился. А Филиппов человек гораздо более авантюрный, он возьмётся руководить чем угодно, не вникая даже, о чём идёт речь. В его подходе сквозит неприкрытый цинизм: «Ты не маленький, свои дела делай сам, а я себе в досье галочку поставлю, – осуществил научное руководство». Так моим научным руководителем стал Филиппов. По самой непроходной тематике. Но не я её выбирал, она сама меня выбрала. Это был конец 91-го года. Наступали самые «благословенные» времена для занятия наукой.

Я писал диссертацию долго, защитился только в 2002 году. Но я и не собирался её написать быстро, не связывал с ней никаких утилитарных планов, не назначал себе сроков и рубежей. Нужен был сам творческий процесс, как кислородная подушка, как способ выжить в любых условиях.

Но такая роскошь дорого стоит, зарплату платили только за плановую работу, и то не всегда. Не всегда была и работа. В поисках заработка с диссертацией приходилось делать перерывы на месяцы, а то и на годы. Ну и, наконец, как выяснилось, я обрекал себя на многолетнее классическое противостояние: соискатель учёной степени – его начальник без таковой. Редко кому из начальников удаётся в такой ситуации выдерживать хотя бы личину благородства, хотя бы показное благожелательство. Таков уж человек.

Сюняев не стал исключением. Он с самого начала относился к моим увлечениям очень болезненно и нервно. Пока был моим начальником, – прямо запрещал на работе заниматься диссертацией. А потом устраивал скрытые пакости, причём зачастую с азиатским коварством, под видом содействия и заботы. Их много ещё будет впереди. А эта, с исчезнувшей зарплатой, была одной из первых. Я уверен, что здесь не обошлось без его активной роли. Помнится, будучи в сильном подпитии, он, что называется, по Фрейду, вывалил нечаянно своё потаённое желание,  произнеся по поводу моих занятий: «Ни х…, слома-аешься!». И всё стало ясно.

Однако, жизнь продолжалась. Поскольку наша лаборатория исчезла, надо было искать место работы. И через какое-то время мы, уже втроём: Сюняев, Фира и я,  оказались в отделе 144. Кажется, это произошло летом 1996 года.

ОТДЕЛ 144

Отдел 144 занимался разработкой тепловизионных приборов так называемого «возимого» класса. Все удачные разработки ГИПО и в этой категории  (тепловизоры для комплексов «Корнет», «Панцирь-С»), как повелось, основаны на использовании иностранной разработки, именно, схемы английского радиометра IR-18. Эта схема предполагает применение прогрессивного СПРАЙТ (SPRITE) – приёмника, позволяющего делать накопление сигнала по строке и, соответственно, дающего более высокую обнаружительную способность. Но для обеспечения телевизионного стандарта развёртки требуется  очень большая скорость строчного сканирования при высоких требованиях к её стабильности.

К моменту нашего прихода в отделе 144 разворачивалась работа по созданию компактного танкового ИК-прицела «ТПВ-Модуль». Он был задуман как уменьшенная и упрощённая копия тепловизора  типа «Корнет –ТП».

Начальником отдела был тогда недавно назначенный Барченко Виктор Андреевич. Он неплохой человек и старательный исполнитель, но руководитель из него – никакой. Вообще, начальник научного отдела, по моим наблюдениям – самое слабое звено в институтской иерархии. Этой работе нигде не учат, и сюда, как правило, попадают случайные люди, чаще всего, просто карьеристы; кто лезет, того и тащат. Или старательные работники, но не лидеры, как Барченко. А, между тем, начальник отдела – вроде ротного командира в армии: исход боя зависит в основном от него. Поднять бой- цов с земли намного тяжелее, чем чертить схемы на карте.

Сказанное во многом справедливо в отношении начальников самого первичного звена: группы, бригады, сектора, лаборатории. Я прошёл по многим отделам, у меня было много начальников: Мухамедяров, Антошкин, Одинцов, Вагизов, Сюняев, Ахметзянов, Яцык, Филиппов, Чугунов, Козлов, Туркин, Горбачёв, Барченко, Редькин, Приходько, снова Яцык. Из всех перечисленных только Сюняев при моём переходе под его руководство имел со мной обстоятельную индивидуальную беседу с подробным изложением планов и текущих дел подразделения и с обсуждением задач, которые предполагается возложить на меня. Остальные не видели в этом необходимости. А это, по-моему, самое главное. Начальник не может и не должен знать все технические детали проекта, которым руководит, но он должен знать своих людей.

Барченко, как я помню, сам сидел на работе почти до ночи и сам занимался разводкой плат (разводка плат – это не то же самое, что разводка лохов; это – оптимально компактное расположение на плате радиоэлементов и прорисовка проводящих путей в соответствии с электрической схемой). То есть, до самой ночи расписывался в своей несостоятельности, как руководителя. Работа начальника, по-моему, его тяготила. Он выглядел измождённым, частенько пил.

Сюняев был почти ровесник Барченке и давно знаком с ним, но не очень обстоятельно, а сейчас, на поколенческой солидарности, быстро вошёл в доверие и приобрёл статус одного из основных разработчиков.  Он в это время только что переехал из Дербышек в Кульсеитово, но тоже каждый день сидел на работе часов до 10 вечера, а потом пешком шёл домой. Его старания хорошо вознаграждались, он получал около 4 тысяч, при том, что оклады были в районе 500 рублей.

Сюняев же подвигнул Барченку на одну авантюру, закончившуюся  крупным скандалом. Я не знаю всех деталей, но из обрывочных сведений полагаю, что Сюняев придумал схему, как обналичить немного деньжат, поступающих по теме «ТПВ-Модуль» (а денег на теме было много).  Проворачивалась какая-то махинация через компьютерную фирму, кажется, она именовалась «Премьер». Но что-то не срослось, сделка сорвалась, сведения о ней попали в компетентные органы. Сюняева с Барченкой даже таскали на допрос в КГБ. Фигурировал в этом деле и Белозёров, тоже, по моим впечатлениям, большой любитель дополнительных доходов. Скандал с трудом сумели замять, но ГИПО кому-то заплатило приличную сумму отступных. Фира по этому случаю как-то проговорилась: «Тебе же хотели компьютер купить, тебе же диссертацию не на чем делать». Из этого я понял, что меня опять использовали в качестве болванчика, уже абсолютно втёмную. Накануне событий мне никто компьютера не обещал, цели акции были совсем другие.

В момент перехода в отдел 144 я ещё работал в кочегарке, а в ГИПО был на трёхдневной рабочей неделе. Для меня это были нелёгкие времена. Сразу пришлось вникать в новую специфику работы, что всегда требует повышенного напряжения. Оптические схемы тепловизоров оказались намного сложнее всего, с чем мне приходилось иметь дело ранее. К тому же Барченко смотрел на меня, как на готового специалиста по автоматизированному расчёту оптики. А я только здесь впервые получил компьютерную программу, даже не программу, строго говоря, а два кустарных обрывка программы: KVАNT и САРО. Они были очень старые, недостаточно доработаны и не вполне адаптированы к моему компьютеру, часто «зависали» или просто не работали. У меня не было к ним никаких описаний и пояснений, и сервис у них был просто никакой, а раньше я ни с какими программами не работал. Оптики знают, что освоение автоматизированного расчёта – это длительный и трудоёмкий процесс даже при наличии добротной программы, подробных описаний и опытных консультантов. А у меня не было ничего.

Я всё ещё воспринимал Сюняева как руководителя нашей маленькой группы и полностью передоверил ему контакты с Барченко. Но формально руководителем он уже не был, а это меняло всё. Он начал выслуживаться, работать напоказ, что раньше ему было не свойственно. При этом слегка подличать, – использовать меня для поднятия своего авторитета. По мелочам, но регулярно. Обсуждаем, допустим, мы с ним  какой-то вопрос, и я высказываю некоторое предложение. А через полчаса слышу из кабинета Барченко пьяный голос Сюняева: он высказывает это предложение от себя. А обо мне проявляет  «заботу»: Сёмин диссертацией занят, ему некогда, не надо его дёргать. Нет лучшего способа взбесить любое начальство, чем сообщать ему регулярно, что кому-то некогда заниматься делами отдела, у него личные дела не сделаны. Сюняев превосходный провокатор, и именно с этим расчётом  преподносил простоватому Барченке мою работу над диссертацией. У того, кстати, тоже не было учёной степени, и он очень охотно и легко «вёлся» на провокации Сюняева. Я всё видел, но смотрел на эти маленькие подлости снисходительно: суетится старик, это, наверно, возрастное, так ведь одно дело делаем, ладно уж.

Хотя именно в это время мне было не до диссертации, я полностью переключился на освоение программ расчёта оптики и на текущие дела. А текущей работой нашей группы стало создание альтернативного тепловизора. Фотоприёмник в официальном варианте тепловизора не давал паспортных характеристик, причём был от них очень далёк, практически не работал. Позднее было установлено, что материал СПРАЙТ-приёмника деградирует со временем, и СПРАЙТ-эффект исчезает. А заменить  некондиционный приёмник было нечем, - производство материала для этих приёмников осталось на Украине, и там было ликвидировано. С какого-то момента стало ясно, что СПРАЙТ-приёмника у нас нет, и заниматься тепловизором на его основе нет смысла.

Однако, смысл всё-таки был. Тема хорошо финансировалась, и пока денежки не «съели», заказчика о ситуации с фотоприёмником не информировали. Отдел продолжал активно заниматься тупиковой версией тепловизора, основным исполнителям (термин Барченкою – В.С.) платились шикарные зарплаты. Сюняев входил в число основных исполнителей, я, стараниями Сюняева – нет, поэтому  моей зарплаты едва хватало, чтобы заплатить за общежитие. Где-то с осени 1996 год я уже не работал в кочегарке, котельную перевели на газ,  а для газовой котельной «чёрная» рабсила не нужна, туда набрали блатных. Моё материальное положение резко ухудшилось, и я всё время думал о том, где найти дополнительную работу.

Наша группа начала заниматься альтернативным проектом, на линейке обычных приёмников с формированием кадра в несколько сканов, как в «Метисах» и «Мулатах». Сюняев предложил мне начать работать над оптической схемой нового тепловизора и сформулировал требование: при сканировнии строки не должны изгибаться, как это происходит с «Метисах» и «Мулатах», сканирование должно быть совместимо с телевизионным стандартом и получением изображения на мониторе, чего нет в упомянутых приборах.  Сюняев заверил меня, что это Барченко поручает нам такую работу.

Я энергично принялся за дело. Но однажды подошёл Барченко:

-        Чем занят?

-        Разрабатываю альтернативный вариант, на обычной линейке, вот уже сканер придумал.

-        Х….ёй занимаешься!

-        ???

Так, значит, Барченко совсем не в курсе дела. Это был новый приём Сюняева: давать мне задачи от имени Барченко, не ставя того в известность, а потом докладывать ему позитивные результаты, если таковые будут, от своего имени, не ставя меня в известность. Ленар Зарифович – весь в белом, а Сёмин «занят диссертацией». Печально было наблюдать быстрое измельчание ещё недавно сильного и уверенного в себе человека.

В конце концов, и Барченко проникся необходимостью что-то делать взамен тупикового варианта на СПРАЙТ-приёмнике. Наша группа уже не подпольно, а почти официально стала заниматься альтернативным тепловизором.

В отличие от метисовских схем,  я придумал сканирующее устройство, дающее неискажённый и без пропусков кадр, который позволял получать изображение на мониторе. Сканер позднее был запатентован.

К этому времени я нашёл-таки дополнительную работу – устроился охранником в ООО «Полипак». Фирма образовалась от одного из дочерних подразделений «Оргсинтеза» и занималась производством полиэтиленовой плёнки различного назначения, в том числе – парниковой.  Группа проходимцев получила в своё распоряжение оборудование (так, как это делалось в середине 90-х), арендовала помещение на территории бывшего завода «Полимерфото» и  организовала производство плёнки. Производство это – одно из самых примитивных: на одной стороне агрегата засыпаются гранулы полиэтилена, – на другой стороне наматывается на вал плёнка, дорогой и весьма ликвидный тогда продукт. Я был неприятно  удивлён  тем, что продукцию охранять надо было не от внешних посягательств, а от собственных работников.

Работая в частной фирме, сразу начинаешь уважать Маркса. Всё по истмату: хозяину от работника достаётся всё, а работнику от хозяина – только на выживание. Хозяева выжимают из работника столько, сколько возможно, а потом ещё столько же. В частности, охранник, кроме собственно охраны, должен был ещё выполнять обязанности грузчика, дворника, уборщика, разнорабочего, надзирателя, швейцара, табельщика, рассыльного и секретарши, а также  выполнять разовые поручения  и указания любого начальника. Всё это – за одну зарплату, а ставки по такой работе были мизерные. Формально предполагались и премии, но за любое замечание по работе они снимались. А требований к охраннику было так много, и они были настолько противоречивы, что безупречно выполнить все обязанности было в принципе невозможно. Поэтому премий почти никогда не было.  Смена была суточная, и в течение суток отдых не был предусмотрен, ни минуты, ложиться и оборудовать лежаки запрещалось. Когда я после смены ехал домой, то в троллейбусе почти терял сознание от изнеможения.

Основные рабочие тоже эксплуатировались по полной программе. Они работали в три смены: полсуток через сутки. Это очень жёсткий график. Во-первых, превышен лимит рабочего времени, а сверхурочных, по умолчанию, не было. Во-вторых, смены выпадали то в ночь, то в день, – человек полностью   выбит из биологического ритма. Санитарные условия были ужасающие. Помещение, где располагался агрегат, представляло собой железобетонную коробку с бетонным полом. Летом температура воздуха в помещении доходила до 40°С; мощным источником дополнительного тепла была та часть агрегата, где плавился полиэтилен. Зимой – сквозняки при открытых дверях и контрасты температур. Плюс к этому – ядовитые выделения от горящего полиэтилена и сильный шум, но – никаких компенсаций за вредность производства. Техника безопасности отсутствовала, а за больничный директор грозился увольнением. Поэтому больничных старались не брать, а подменялись на время болезни с последующей отработкой, или даже выходили больными. За минутное опоздание с рабочих снимались премии, а транспорт тогда в этот район (посёлок Левченко) ходил очень плохо, и опоздания были неизбежны. Кстати, регистрировать опоздания обязан был охранник, и меня не раз начальство ловило на том, что я не очень пунктуально это делаю.

Работники платят хозяевам полной взаимностью: охранники разрешают своим рабочим (обычно ночной смены) воровать плёнку в неограниченном количестве и активно участвуют в этом деле сами. Парниковую плёнку можно было продать садоводам на ближайшей платформе электрички (остановка «Левченко»). Ситуация с охраной была такова, что если охрану совсем убрать, то воровать стали бы меньше, ровно на ту часть, которую берёт охрана.

Хозяева догадывались, конечно, что плёнку воруют, устраивало ночные облавы и,  ходили слухи, внедряли стукачей. Поэтому среднее время работы охранника до увольнения составляло две недели. За это время он или попадался на воровстве в своей смене (не обязательно сам), или почти сразу увольнялся из-за непомерных требований. Я проработал восемь месяцев. В мою смену ни разу никого не поймали, хотя я в первый же день, увидев своих  начальников, сказал себе: «Этой сволочи я служить не буду». Уволили меня по надуманной причине, уже зная наверняка, что я не служу.

Здесь очень интересно было наблюдать не совсем обычное явление: простые рабочие по уровню интеллекта заметно превосходили своё руководство, водили его за нос и дурачили, как хотели. Хозяева и менеджеры  не догадывались, например, взвешивать бракованную продукцию, она пускалась в переработку, и снова становилась сырьём, но оно использовалось не сразу, а складывалось в общую кучу, где и обезличивалось. Бардак с учётом получался вполне советский, поэтому всё уворованное рабочие элементарно списывали на брак. Брак в этом процессе совершенно неизбежен, а его количество зависит от многих факторов, а не только от квалификации работников.

А хозяева надували щёки и старательно копировали внешнюю атрибутику предпринимательства по-западному: менеджер по снабжению, менеджер по продажам, менеджер по внешним связям, офисный менеджер, жестокие требования по дисциплине, по следованию инструкциям, сухой закон. Но не понимали почему-то, что европейский бизнес несовместим с азиатским презрением к работникам,  феодальной эксплуатацией и советской зарплатой.

В «Полипаке» работали почти исключительно очень молодые ребята: до армии, сразу после армии, или вместо армии, кто «откосил». Я казался  им не просто стариком и отставником, а реликтовым свидетелем далёких эпох, современником  динозавров. Прихожу в  ГИПО – здесь я  почти самый молодой и перспективный сотрудник отдела. За один день я успевал побывать в двух таких разных ипостасях.

В ГИПО в это время произошли серьёзные перемены. В конце ноября 1998 года неожиданно умер, при известных обстоятельствах, Генеральный директор Макаров. Сразу засуетилась вся «элита». Мухамедяров, Алеев, Гайнутдинов, Дедюхин не вылезали из Москвы, педалирую каждый свои связи: все они претендовали на появившуюся вакансию. А были ещё Иванов, Белозёров, Назмеев(?), Филиппов, Бугаенко, которые тоже обозначили свои намерения и приняли характерную позу. Министерское руководство долго не решалось взять хоть что-нибудь из этой несвежей кучи. Назначение затянулось на несколько месяцев. Решающим фактором стала рекомендация Мирумянца: с его подачи Генеральным директором стал Иванов Владимир Петрович. Таким образом, была продолжена «тараканья» династия.

ИВАНОВ

ВЛАДИМИР ПЕТРОВИЧ

Когда-то «тараканья банка (лаборатории 191 и 198) входила в состав единого профсоюзного куста вместе с отделами 110 и 120. Запомнились объединённые профсоюзные собрания того периода. Они проходили в лекционном зале. На сцене – стол под красным сукном для президиума и трибуна с массивным графином, устанавливается микрофон. К назначенному сроку народ начинает собираться. Такие масштабные форумы проводятся нечасто, поэтому обстановка немного торжественная, настроение у всех приподнятое, люди активно общаются, но ведут себя сдержанно, переговариваются вполголоса, памятуя, что это всё же официальное мероприятие, а не дружеская  попойка. По традиции, с некоторым опозданием, подтягивается начальство.

И вдруг благостная обстановка взрывается. В помещение вваливается шумная разбитная компания – «тараканья банка». Эта группа работала в одном месте, в бунгале, что за корпусом «Д», поэтому все «тараканы» приходили одновременно. Вновь прибывшая  публика ведёт себя развязно, разговаривает вызывающе громко и всем своим видом показывает, что ей позволено больше, чем другим. Особо выделяется один долговязый молодой человек. Он великолепно презрителен и высокомерен. Но явные претензии на элитарность запросто уживаются в нём с плебейскими манерами: он одновременно  непоседлив и вертляв, он крутится на стуле, как на шиле, размахивает руками, постоянно перебивает докладчика, делает выкрики, отпускает уничижительные реплики. Это был Иванов Владимир. Тогда ещё мало кто знал, что он – Петрович, и ни один ясновидящий не смог бы тогда разглядеть в нём будущего директора. Но неисповедимы пути господни. Решающим фактором для карьеры Иванова стало, конечно,  выдвижение Макарова.

В 90-е годы «тараканы» разбежались, кто куда. Но директором был уже Макаров. И когда пошли первые заказы на тепловизоры, некоторых «тараканов» Макаров сразу пристроил на самые хлебные места. Иванов, в частности, стал заместителем директора опытного завода, а затем и директором. Во второй половине 90-х все ресурсы предприятия были направлены в завод. Соответственно, заводской сборщик тогда получал раз в десять больше, чем ведущий инженер в научном отделе. Отдалённые последствия такой политики во всей красе проявляются сейчас (2007 год). Пошли заказы на новые разработки, а научных заделов нет, да и работу делать уже некому. Такие ОКРы, как «Водопад», «Мичуринец», «Вереск» закончились ничем.  «Модуль-Авиа» оказался весьма плох, заказчик его не берёт. На очереди «Кедр» и «Атолл», их ждёт, вернее всего,  та же судьба. Причина банальна – недостаток квалифицированных специалистов. Их «вымыла» длительная ориентация руководства исключительно на серийное производство тепловизоров и получение быстрой прибыли, главным образом, на свой карман.

Но это всё будет потом. А пока наш герой стал директором завода. Я помню, как он дефилировал тогда по территории предприятия: прогулочной, томной  походочкой, в тёмных очках, – как курортный ловелас по пляжу. Он и тогда не понимал, и сейчас не понимает, насколько это дурной тон для руководителя.

После смерти Макарова Иванов стал директором всего предприятия. Утверждение его в должности состоялось где-то в начале 1999 года или даже ближе к весне. А поздней осенью того же года, если не ошибаюсь, он отмечал собственный юбилей – 50 лет со дня рождения. Помню, мне тогда подумалось: вот у нового директора шикарный повод пообщаться с руководителями основных подразделений в неформальной обстановке; для пользы дела, ведь юбилей директора – это часть его работы.

Я оказался старомоден в своих представлениях. Вечером того дня прямо на территории вблизи проходной стояли два автобуса, чтобы отвезти гостей юбиляра к месту торжества. По разговорам – на базу отдыха «Волна», там есть все условия для мероприятий любого масштаба и продолжительности, даже баня. Когда я выходил с работы (около 17 часов),  автобусы готовились к отправке. Никого из руководителей я  не заметил, зато меня чуть не сбили с ног раскрасневшиеся девицы, которые неслись к автобусам со всех сторон, возбуждённые предвкушением халявной жратвы и выпивки. Или ещё чего-то.

Директорство Иванова с самого его начала отмечено  ужесточением режима, появлением дополнительных замков. Например, все двери корпуса «Ш», кроме одной,  стали запираться на замок с 18-00  до 6-00 утра, а около единственной незапертой появилась вахта.  Сложнее стало оформить вход-выход в нерабочее время и в выходные дни.  Усилился контроль рабочего времени, проблематичным стало взять административный отпуск хотя бы на один день – это считалось неоправданным расточительством рабочего времени. А премии директор Иванов стал распределять лично. Мелочность – его фирменный стиль.

В книге [4], стр. 184 читаем:

«...компьютеризирован учёт рабочего времени (Г.Д. Галеева, В.С. Рогова)».

Видимо, компьютер иногда давал сбой. Было широко известно, что дачу одному из начальников строит  бригада ГИПОвских сотрудников. Причём работники жаловались, что хозяин скуповат: только жратва да водка, да штатная зарплата ГИПО.  А от себя деньжат не добавляет, хотя не беден, и весьма.

Как только Иванов В.П. стал директором, у него, несмотря на возросшую занятость, наступил творческий бум. Вот только крупные формы (монографии и учебные пособия) его публикаций, не считая статей и докладов на конференциях, которые он сотворил после назначения:

Иванов В.П. Оптическая модель атмосферного информационного канала военных тепловизионных систем. Диссертация на соискание учёной степени д.т.н. – Казань, 2000. – 365 с.

1.Иванов В.П. Прикладная оптика атмосферы в тепловидении – Казань: Новое знание, 2000. -  357 с.

2. Алеев Р.М., Иванов В.П., Овсянников В.А. Основы теории анализа и синтеза воздушной тепловизионной аппаратуры - Казань: Издательство казанского университета, 2000. – 252с.

3. Иванов В.П., Гайнутдинов И.С., Несмелов Е.А. Назначение и свойства оптических интерференционных покрытий. Учебное пособие по курсу «Оптика тонких плёнок» - Казань: Фэн, 2002.- 112 с.

4. Несмелова И.М., Иванов В.П. Современная оптоэлектроника: Учебное пособие. – Казань: ЗАО «Новое знание», 2002. – 92 с.

5. Технологический и аттестационный контроль оптических элементов и центрированных систем: Методические указания к курсовому проектированию/ Сост. Беляков Ю.М., Иванов В.П., Лукин А.В., Мельников А.Н. -  Казань: Изд-во Казан. гос.  техн. ун-та, 2002. – 18с.

6. Технологический процесс изготовления осевых синтезировнных голограмм для контроля оптических деталей: Методические указания к курсовому проектированию/ Сост. Беляков Ю.М., Иванов В.П., Лукин А.В., Мельников А.Н. -  Казань: Изд-во Казан. гос. техн. ун-та, 2002. – 20с.

7.Бугаенко А.Г., Иванов В.П., Омелаев А.И., Тевяшов В. И., Филиппов В.Л. Физические основы и техника измерений в тепловидении, - Казань: Отечество, 2003. -352 с.

8. Алеев Р.М., Иванов В.П., Овсянников В.А. Несканирующие тепловизионные приборы: Основы теории и расчёта. – Казань: Изд-во Казанского ун-та, 2004. – 228с.

9. Несмелова И.М., Рагинов С.В., Иванов В.П. Введение в оптоэлектронику. – Казань: Отечество, 2006. – 276 с.

10. Иванов В.П., Курт В.И., Овсянников В.А., Филиппов В.Л. Моделирование и оценка современных тепловизионных приборов. – Казань: Отечество, 2006. – 594 с.

Бросается в глаза, что лишь в двух первых работах Иванов является единственным автором. Но это его докторская диссертация и тот же материал, только под другим названием, в виде монографии, изданной, естественно, за счёт института. По поводу директорских диссертаций я уже высказывался. Во всех остальных работах Иванов В.П., несомненно, самый ценный соавтор. Он осуществляет спонсорскую поддержку изданий, благо денежки можно брать своей рукой, но не из своего кармана. Другие же только пишут. И только по своей узколобой тематике. А многогранность таланта демонстрирует только В.П. Иванов. Так иногда появляются академики.

В своё время Нобелевский комитет присылал комиссию в институт к академику Павлову Ивану Петровичу, нашему знаменитому физиологу. Целью комиссии было – установить истинное авторство публикаций мирового уровня, которые выходят из его лаборатории за подписью неизвестных в мире учёных. Оказывается, академик Павлов предоставлял авторство публикаций своим ученикам, а сам не вписывался даже соавтором. Настоящий академик может себе такое позволить. Комиссия установила истину: в 1904 году Павлову И.П. была присуждена Нобелевская премия.

В наш институт Нобелевский комитет комиссию не пришлёт. Случись что, ему сразу будет ясно, что Нобелевской премии должен быть удостоен академик Иванов Владимир Петрович – у него больше всех капитальных публикаций.

 Владимир Петрович – не совсем, конечно, академик, а всего лишь академик РАИН (Российская академия инженерных наук) и, к вящему огорчению, на момент написания этих строк, ещё не профессор. Эта дисгармония очень мешает жить. Однако для профессорского звания необходима преподавательская практика. Владимиру Петровичу очень понравилось решать задачи в соавторстве, поэтому он числился какое-то  время преподавателем в одном из казанских ВУЗов, а  преподавал за него другой человек. Можно надеяться, что наш целеустремлённый директор  станет всё-таки профессором.

При публичных выступлениях, например, на заседаниях учёного Совета, где Иванов председательствует, на конференциях или собраниях он всегда хочет казаться «своим парнем», пытается обильно шутить, но его шутливость неизменно оборачивается шутовством, скоморошеством и кривляньем.  Дурной тон неотделим от него, как сивушная вонь – от поддельной водки.

Иванов урезал преференции докторам и кандидатам наук. По зарплате учёная степень ничего не даёт, а дополнительный отпуск уменьшен вдвое. Формально это сделал профком, но он неформально подчинён дирекции. Зато Иванов поднял на недосягаемую величину статус начальников, увеличил им зарплату в разы и на порядки по сравнению с рядовыми. Теперь, если хотят кому-то поднять зарплату, делают его начальником сектора или группы, хотя бывает так, что никакой группы нет и в помине, просто человек хороший.

Что касается собственно директорской работы, то Иванов завершил превращение ГИПО – многопрофильного исследовательского учреждения,  в ремесленную мастерскую по изготовлению устаревшей тепловизионной техники, в основном для стран третьего мира и стран-изгоев. Спрос на эту продукцию упадёт гораздо раньше, чем цены на нефть. Когда это произойдёт, от института не останется ничего.

Исключительно много внимания Иванов уделил подготовке к 50-летнему юбилею предприятия. Золотой дождь почётных грамот и званий стараниями дирекции пролился на коллектив. Но бросаются в глаза некоторые особенности этого дождика. Во-первых, серьёзных наград нет. Во-вторых, львиная доля мелкой наградной мишуры пришла от местной власти (республиканской и ниже, вплоть до районной). Это выглядело очень странно, никогда раньше ничего подобного  не было. ГИПО – предприятие федерального подчинения, ни в каких республиканских делах всерьёз не участвует, поэтому в прежние годы отношения с местной властью были подчёркнуто отстранённые. И вдруг – такая нежность.

Что же изменилось? А изменилось вот что (это моя версия). Где-то на переломе тысячелетий ходили упорные слухи о возможном акционировании ГИПО. Это были самые шоколадные времена для предприятия, самый пик экспортной выручки от продажи тепловизоров. Тогда доллар был ещё дорогой, а рабочая сила, энергия и металлы – очень дешёвые. Дирекция купалась в деньгах, а местные кланы всех ориентаций (от политической до криминальной) заинтересованно посматривали в сторону ГИПО. В последние годы разговоры об акционировании вроде бы поутихли, но у нас сейчас политическая стабильность по-путински, поэтому никто не знает, что будет завтра. Возможно, вопрос с акционированием не похоронен окончательно, и республика всё ещё хочет дружить с нашей дирекцией.

И, наконец, самое удивительное: первые лица предприятия ничего не получили. Шаймиев их не награждал, не желая, видимо, так уж явно вмешиваться в прерогативу федерального центра, а Москва, судя по этому факту, недовольна нашей дирекцией. Есть версия, что наши ребята многовато нахапали на экспортной выручке, не по чину берут. В то же время, опытно-конструкторские работы в массе своей провалены, новых разработок нет. Отсутствие наград – это явно чёрная метка.

Иванов возглавлял подготовку юбилейного издания  [4]. Более того, ему же принадлежит замысел, он значится, как «Автор проекта»  Книга по содержанию в основном повторяет предыдущее издание [1,2], чувствуется халтура, – многое текстовые блоки просто переписаны один к одному. Но внешнее оформление и подача материала отличаются от прежних, как бордель от молельни. Месиво неестественно окрашенных физиономий в начале книги [4] эстетически отвратно, оно напоминает свиной фарш. Шаймиев в роли главного ньюсмейкера выглядит нелепо. Бессистемный и беспорядочный, в пределах каждой главы, текст, с обилием ярких галлюцинаторных инсталляций как будто воспроизводит поток сознания шизофреника с цветными видениями. Невзрачное старое издание [1,2] по сравнению с иванóвским проектом [4] кажется респектабельным и академичным.

Измельчали даже профессора, и мелкие люди правят нами. Он мог бы быть на месте Анастасии. И был бы более на месте.

На заседаниях учёного Совета, где он председательствует: всегда пытается шутить, но шутки получаются шутовские. Главное лицо в помещении играет шута.

В книгах – детальное описание старинной тепловизионной рухляди, которая была устаревшей техникой от рождения, поскольку «списана» с западных образцов. И доморощенных способов обращения с ней. Никакого отношения к науке это не имеет, разве, что – к исторической, и то – на любителя. Благо денежки на издание этой макулатуры берутся своей рукой, но не из своего кармана.

Наша группа в ГИПО – это четыре человека: Сюняев, Фира, я и конструктор Шашков Анатолий Александрович. Но Фира разработкой не занималось, прибором занимались оставшиеся трое: электронщик, оптик и конструктор. Полагаю, это оптимальный набор специалистов для первичной проработки оптико-электронного прибора. Большее количество людей вредит делу, я об этом рассказывал на примере 120 отдела. По моей оптической схеме Шашков за короткое время создал конструкцию прибора с полной деталировкой и технологической отработкой сложных деталей и узлов. Прибор получился элегантным и компактным.

Шашков Анатолий Александрович пришёл к нам из отдела Непогодина сразу, как мы перешли в отдел 144. Это был очень забавный и разговорчивый старик, уже давно на пенсии. Он очень любил поговорить о своей биографии, о своих профессиональных достоинствах, любил перечислять свои дипломы, все, почему-то, Московского университета: Московского университета металлургии, Московского университета технологии, цветных металлов и т. д. Я о таких учебных заведениях раньше не слышал. Но все эти дипломы у него, как оказалось –  за всевозможные курсы повышения квалификации: двухнедельные, месячные, полуторамесячные и т. п. А основное его образование – зеленодольский судостроительный техникум. Но конструктор он был хороший. Нарисовав какую-нибудь деталь, он сразу шёл в цех узнавать, на каком станке её будут делать, и даже – кто, разговаривал с мастером, с технологом, с самим рабочим. За реализуемость его конструкций беспокоиться не приходилось. Но нашу работу очень серьёзно задержала его длительная болезнь.

Поэтому реализовать свою разработку мы не успели. «Бомба» взорвалась слишком рано: заказчик узнал, что его дурачили всё это время, тепловизора на СПРАЙТ-приёмнике не будет, очень приличные денежки «съедены» даром, потеряно время. Приехавшие из тульской командировки рассказывали, как Шипунов орал на всю Тулу, что с этим долбаным  ГИПО он больше не будет иметь никаких дел.

Выводы последовали незамедлительно. Барченко с большим позором был изгнан с должности, на его место поставлен Редькин. А тот пришёл со своими идеями. Сменилась и тематика, – теперь предполагалось делать бортовой авиационный прибор. Наша разработка оказалась никому не нужна.

Редькина я немного знал ещё со 120 отдела. Он был тогда одним из фаворитов Мухамедярова. За всё время существования 120 отдела по его направлению защищены всего две кандидатские диссертации. Одна из них – Редькина (вторая – Хисамова). Потом он с Мухамедяровым расплевался, долгое время был не у дел, и вот – всплыл на тепловидении. Он – выпускник ЛИТМО, человек достаточно грамотный, но некоммуникабельный, самолюбивый, упёртый, причём упорствует и в заблуждениях. Любит выпить, а, выпив, становится буйным, неуправляемым, неадекватным. Ходили слухи о его особых, чуть ли не родственных отношениях с Белозёровым. Но особенности характера не позволили ему стать заметной фигурой среди разработчиков техники.

Редькин привёз откуда-то оптическую схему тепловизора на длинной линейке, с формированием кадра одним сканом. Такое устройство иногда называют тепловизором второго поколения. Сразу бросалась в глаза высокая степень асимметрии схемы, как в статике, так и в динамике. Это в общем случае не очень хорошо: и природа, и техника, а оптика – особенно,  любят симметрию. А здесь не только оптическая система кособокая, но и сканирующее зеркало движется несимметрично относительно центрального положения, по сложному закону и, соответственно, имеет очень тонкую и сложную систему управления, чувствительную к динамическим и температурным воздействиям. Малейшее отступление от заданного закона ведёт к падению разрешения, а требования по разрешению были очень высокие. Завершал картину вычурно сложный конденсор. Вся схема была заёмная.

Работу такой схемы можно наладить в стерильной лабораторной обстановке, и если на прибор не дышать, он, может быть, будет стабильно работать. Но ясно было с первого взгляда, что бортовой прибор на основе такой схемы надёжно работать не сможет и не даст ожидаемых характеристик. Что и подтвердилось в дальнейшем: программа «Модуль – Авиа» закончилась вполне бесславно, полагаю, не в последнюю очередь, по названной выше причине. Я слышал даже, что головное предприятие  «УОМЗ» стало закупать импортные тепловизоры подобного класса, а от сотрудничества с ГИПО отказалось. Это косвенно подтверждается тем, что отдел 144 уже частично разбежался, а частично расформирован. Оставлены из сострадания лишь несколько старых дев, которые сторожат старые бумаги, тоже никому не нужные.

Тогда же такого финала никто не предвидел. Редькин стал набирать новых людей, а наша группа осталась без дела. Шашков с большой обидой уволился (Редькин как-то пренебрежительно с ним поговорил). Сюняев пытался подлезть под Редькина, как под Барченко, чтобы опять быть в числе основных разработчиков, но это ему не удалось. И он начал разговоры о том, чтобы перейти в отдел 100.

Надо сказать, что отдел 144 до прихода Редькина произвёл на меня наиболее благоприятное впечатление по сравнению со всеми другими местами, где я побывал. Здесь не было ни массового показного энтузиазма, как в 120 отделе, ни откровенного повального безделья, как в 110-ом, и уж, тем более, не было стукачества и наушничества, что увижу потом в отделе 100. Народ здесь был проще, естественней и дружелюбней, по крайне мере, тот круг людей, с которыми я непосредственно контактировал по работе.

Опять пришлось размышлять: переходить, или нет. Я уже не очень доверял Сюняеву, но и у Редькина оставаться резонов не было. Здесь уже были оптики, сам Редькин считал себя оптиком: и расчётчиком, и идеологом. Он потащил к себе людей из бывшего 120 отдела, а с ними, естественно, и традиции. Я был явно лишний, и после некоторых колебаний решил переходить.

Отдел 100

Все девяностые годы отдел 100 прозябал, все сотрудники без исключения сидели в административных отпусках. А сейчас (это был 1999 год) появились темы, договора и деньги. Толстой с чемоданом возобновил свои походы по коридорам.

Отдел возглавлял Приходько Виктор Никитович. Я видел иногда в коридоре человека, с одержимостью, но без интеллекта в глазах. Это и был Приходько. Если Барченко принуждённо и нехотя тянул свою лямку начальника отдела, то Приходько вылезал инициативно. Он в первые перестроечные годы возглавил группу интриганов, которая свергла Иванова В.М. с должности начальника отдела, и сел на его место. Инициатива без ума – это такая же страшная сила, как и красота. Приходько – выпускник кораблестроительного институты, и в оптический институт, судя по всему, попал по недоразумению. Он сам признавался, [4], стр. 59: «…только вот оптику пришлось практически изучать с нуля, ведь в институте нам её давали совсем немного». Изучение оптики у Приходьки почему-то не заладилось. Он об этом ничего не пишет, но я видел, что от нуля он так и не отъехал. А очень большая активность возле этого места чревата последствиями. Они и случились: своими дурацкими фантазиями Приходько разорил страну на много миллионов. Долларов.

В один из первых разговоров Приходько сказал (мне и Сюняеву): «Я хочу, чтобы вы занялись прибором «Мак-УФ». Я чуть не свалился со стула. Двадцать лет назад здесь уже носились с этим названием, а прибором, оказывается, всё ещё только предстоит заняться. Им занимались, конечно, всё это время, но безуспешно. Дурную идею реализовать невозможно. Но её пытаются реализовывать до сих пор, уже под названием «Витебск ЛСП-В/У».

С первых дней в новом отделе я слышал идеи, исходящие от Приходьки, которые легли потом в основу темы «Мичуринец». Даже пьяному ежу было бы понятно, что предполагаемая динамика сканирования нереализуема. Помнится, на одном из технических совещаний по «Мичуринцу», Бардин Борис Николаевич, один из самых опытных конструкторов ГИПО, сообщил: «Мощность двигателя, по расчётам, должна быть такой, что он будет таскать только себя». Но его никто не слушал, тема с большой помпой была поставлена, и открыто щедрое финансирование. До сих пор в лекционном зале висят плакаты, где нарисован красивый истребитель с «Мичуринцем» на борту. Этими плакатами всё и завершилось. Но денег было съедено немало, причём исполнителям достаются крохи, основные деньги «пилятся» наверху. В том же формате делались темы «Водопад», «Кедр», «Атолл», «Витебск» и даже испанский проект «Индра».

«…Если в РФ от торговли оружием заработан миллиард «у.е.», то до собственно оборонной промышленности доходит едва треть. Всё остальное растворяется на разных руководящих уровнях – от самого высшего до ступеньки директора завода… Известный эксперт Руслан Пухов считает, что в Вооружённых силах действует отлаженная система воровства казённых средств гособоронзаказа», – газета «Завтра», 2006 г., №37.

 «Мичуринец» - типичный образчик новейшего стиля работы для всей ведомственной вертикали: безудержно блефовать, врать, обещать всё, что угодно, заведомо не собираясь ничего выполнять, зная подчас заранее, что это невыполнимо, лишь бы получить очередной аванс, а там, в духе Ходжи Насреддина, «или ишак сдохнет, или падишах». А одним из лучших  проводников этого стиля в ГИПО был Приходько, правда, сразу после Алеева и Мухамедярова. Последние двое освоили этот стиль несколько раньше и больше преуспели.

Когда мы переходили в отдел 100, один из бывших его сотрудников, узнав об этом, помнится, предостерегал нас: «Куда вы идёте, это же самый говённый отдел в институте!». Он, конечно, знал, что говорил. Я и сам имел некоторые впечатления об этом отделе, я в нём писал диплом. Но впечатления эти были фрагментарные, к тому же прошло уже двадцать лет, казалось, всё переменилось, многое забылось и верилось во всё хорошее. К сожалению, наш советчик оказался прав. Я впервые встретился здесь с откровенно враждебным отношением, как начальника, так и новых коллег. Публика здесь была старая, замшелая, отставшая в развитии за десятилетие простоя. Поэтому новый человек был подозрителен и казался опасным, как возможный конкурент. Приходько же неограниченно доверял своим старым кадрам, которые прошли с ним огни и воды в борьбе против Иванова, а пришлым, как опытный интриган, наоборот, не доверял, заранее подозревая в возможной нелояльности. Ветераны отдела по понятным мотивам всеми силами старались усилить это недоверие. Здесь в порядке вещей были подставы и стукачество. От всего этого было очень противно.

 Ну, и Сюняев внёс свою лепту: продолжая освоенную линию поведения, активно выслуживался сам и тонко компрометировал  меня, точно так же, как это было в 144 отделе у Барченко. Сам он виртуозно умеет втереться в доверие кому угодно (осечка произошла только с Редькиным, но Редькин своеобразный индивид), он и здесь быстро стал фаворитом начальника. У меня же впервые за всё время работы в ГИПО стало появляться по утрам нежелание идти на работу.

Я не вполне представлял, чем занимался этот отдел, пока я был в нём. Приходьку всё время несло с одного заскока на другой. Начитавшись рекламных проспектов, он то задавал нереализуемые требования к классической оптике, не понимая её возможностей, то требовал применить дифракционную оптику, вовсе не понимая, о чём идёт речь, то вдруг предлагал заняться математической теорией рассеяния при стрельбе, то углами эволюции носителя, то полупроводниковыми лазерами, то изучением фона. Причём ни одна задача не формулировалась чётко и определённо, а всё какими-то беглыми пробросами, намёками, между делом. Как всякий не вполне компетентный руководитель, он как будто ждал, что исполнитель сам подскажет ему, чего он, руководитель, хочет, и всё время был недоволен тем, что этого не происходит. Нет ничего тоскливее в работе, чем дурной и неграмотный начальник с неиссякающим фонтаном невнятных идей.

Между всех этих дёрганий я медленно, но упорно тащил диссертацию к защите. Сюняева это особенно выводило из себя. Ему всё хуже удавалось использовать меня для поднятия своего авторитета, а в перспективе это виделось ему ещё хуже.

И вот однажды нам приносят расчётные листки к ближайшей зарплате. Я, как обычно, не глядя, бросаю свой листок в стол. Тогда Фира, чуть погодя, спрашивает меня деланно безразличным голосом (всё уже зная): «А у тебя по 66-му коду сколько, посмотри» (66 код – это нечто вроде ежемесячной премии, доплата к окладу; зависит от финансового состояния отдела и усмотрения начальника). Я смотрю и вижу, что у меня ноль. Оказалось, что ноль только у меня, у всех остальных, включая всех пенсионеров и молодых специалистов  –  не ноль, а у многих – очень далеко от нуля. Я понял, что это Сюняев решил меня проучить, а Приходько и его окружение радостно поддержали идею. Сюняев притворно негодует, грозится что-то «высказать» Приходьке, но артист из него не очень хороший, получается фальшиво, я сразу вижу, что они заодно. Я высказал потом Сюняеву всё, что о нём думаю, доходило до мордобоя. А пока передо мной снова  встал неизбывный вопрос: «Что делать?». Ясно лишь было, что в этом гадючнике оставаться нельзя. 

К этому времени в институте было восстановлено фоноцелевое направление. Там опять фигурировали Яцык и Филиппов. Филиппов был изгнан из тепловидения, и его снова сделали начальником 110 отделения. Возможно, отделение и воссоздано было для решения непреходящей проблемы трудоустройства Филиппова. А Яцык стал начальником 111 отдела в составе  отделения. Он выглядел воспрянувшим и оживлённым, ему удалось перемочь своих мучителей: Макарова уже не было в живых, а Чугунов уволился с предприятия. У Яцыка появились темы «Орбита» и «Банк», соответственно появились деньги. Намечалась приборная тема «Водопад». Но у него катастрофически не хватало людей, были почти одни пенсионеры, доценты с кандидатами не очень нужных наук, а приборных специалистов не было совсем. Поэтому я легко договорился и перешёл в 111 отдел. Кажется, с февраля 2001 года.

Снова отделение 110

Отдел 111

Для исчерпывающей характеристики оплошливого человека говорят, что он дважды наступил на одни и те же грабли. Я, вернувшись под начало Яцыка, понимал, что второй раз  вляпываюсь  в одно и то же дерьмо. Но надо было кормить детей,  а в этом деле и не на такое согласишься.

Мне было предложено участвовать в работе «Водопад». Она продолжала тематику бывшего 150 отдела (начальник Алимов, потом Алеев). Но это была очень странная работа.

Когда я ещё писал диплом (это 1979 год), Алеев работал в отделе Мухамедярова, возглавлял так называемый «теоретический» сектор, занимался, по его словам,  разработкой технической идеологии приборов (в этом же секторе начинал и Редькин). Теоретические наработки сектора истории неизвестны, он со временем развалился, видимо, от избытка невысказанных идей. Алеев после серии организационных пертурбаций оказался в отделе 150, который позднее и возглавил. Кстати, когда я уходил от Мухамедярова, Алеев предлагал мне пойти в его команду (не знаю даже, кем он тогда был). Я сразу отказался, без раздумий и без объяснений. Он казался мне больше похожим на картёжного шулера, чем на учёного (и это впечатление не померкло до сих пор). А я не игрок.

Далее цитирую книгу [1], стр. 187: «В 1991 году в рамках ОКР «Радуга» для самолётных комплексов БКР-3 и БКР-4 была разработана и изготовлена пятиканальная (3 пассивных и два активных) оптико-электронная аппаратура с автоматическим дешифрированием изображений для решения задач обнаружения, распознавания и идентификации и оптимального представления на карте местности только «полезной» информации для лица, принимающего решения. Главный конструктор аппаратуры – Р.М. Алеев, основные исполнители: А.В. Бусарев, А.Е. Морозов, В.Б. Фофанов,  Д.К. Зарипов,  А.А. Идрисов и др. Полученные теоретические результаты и заложенные технические решения в аппаратуре «Радуга» соответствовали самому высокому зарубежному уровню и значительно опередили отечественные разработки по данному направлению».

Текст этой презентации принадлежит, вернее всего, самому Алееву. Чувствуется мухамедяровская школа: Рафиль Мухтарович тоже любит здоровый пафос. Но из скромности, видимо, не уточняет, что изготовлен был только оптико-механический блок прибора, то есть, мёртвая металлическая громадина, которая «значительно опередила отечественные разработки» только по размерам, весу и затратам на неё. Она несколько лет пылилась и ржавела в подвалах ГИПО, а потом была продана, кажется в «Геофизику». Покупатели, надо полагать, не прогадали, если вспомнить,  как взлетели вскоре мировые цены на металл.

Успешный проект по освоению бюджетных денег Алеев решил повторить. Реинкарнация, второе издание этой самой «Радуги» и стало предметом темы с шифром «Водопад». Проект отличался от старой «Радуги» обещаниями более высоких характеристик прибора и, конечно, большим бюджетом. Но Алеев  в это время уже не работал в ГИПО, а организовал, ещё в 1992 году, собственную фирму «Оптоойл». При этом из ГИПО он увёл группу специалистов, а также научно-технические наработки и аппаратуру (не алеевский шедевр, не «Радугу», а нечто работающее, сделанное до Алеева), которую затем длительное время использовал в коммерческих целях, в частности для контроля трубопроводов по заказам предприятий нефтегазовой отрасли. Почему аппаратура ГИПО стала работать на частный карман, – это вопрос к тогдашним руководителям предприятия. Легко, впрочем,  догадаться, что их широкие штанины тоже были с карманами.

Но это был ещё не «Водопад». Для «Водопада» Алеев нашёл заказчика немного позже. Однако частная шарашка не вправе заключать договора с оборонным ведомством. Поэтому Алеев обратился к руководству ГИПО с предложением поработать «крышей» для его фирмы, то есть, работу выполняет фирма Алеева, а заключает договор с заказчиком и, соответственно, отвечает за всё – ГИПО. На взаимовыгодной основе. На птичьем языке квартирных сделок советского времени это звучало бы так: по договорённости.  Опыт «карманных» договорённостей с Алеевым у нашей дирекции уже был, поэтому и это специфическое предложение было принято. В ГИПО тоже была создана группа для работы по «Водопаду». Главным напёрсточником от ГИПО был заместитель директора по науке А.Ф. Белозёров, и есть сведения, что он же был теневым инициатором всей аферы. Филиппов рассказывал, что непосредственно возглавить работу дирекция предлагала ему, но он отказался из-за невнятности задачи и опасения связываться с Алеевым, тем более, будучи в заведомо уязвимом положении. Не исключено, что его просто не устроили обещанные компенсации за вредность производства.

Зато на эту нетипичную работу вызвался Яцык. Он не скрывал, что засиделся на одной и той же карьерной ступеньке и хочет вверх, хочет любой ценой, даже ценой унижения и позора. Всё это потом было, но Яцык знал цену вопроса и не сетовал.

А я оказался в этой самой группе для работы по «Водопаду». В чём определённо состояла наша задача – никто толком объяснить не мог. Алеев писал отчёт по этапу (на стадии НИР) – мы писали параллельный отчёт, о том же самом. Меня даже заставили разрабатывать собственную оптическую схему, но в то же время Яцык сказал, что оптическая схема для ОКР – за Алеевым. Эта шизофрения длилась несколько лет.

Алеев – прекрасный мистификатор. В отчётах «Оптоойла» есть всё, кроме одной мелочи – собственных идей. Их отсутствие умело маскируется обилием броского и фактурного материала общего характера: пространным и пафосным вступлением с непременной «философией разведки»,  обширными обзорами с большим количеством английских аббревиатур и ссылок на иностранные фирмы, название которых даётся тоже непременно на английском. (Впрочем, приверженность автора англомании читается в названии его собственной фирмы).  Проводится сравнение характеристик иностранной техники, приводятся таблицы, графики, выявляются тенденции, даются прогнозы  и рисуются перспективы. Эффект усиливается прекрасным оформлением отчёта с применением новейшей оргтехники и отличной полиграфией. Читать это так же приятно, как открывать бутылку пива, не зная, что оно безалкогольное. Оно тоже радует глаз: искрится, шипит и пенится. Разочарование наступает потом, но непременно наступает. Технические решения, заложенные в конструкцию группой Алеева, были повторением «Радуги», повысить характеристики предполагалось в основном за счёт увеличения габаритов, а это было, во-первых, недостаточно, во-вторых, технологически нереализуемо. Требования ТЗ в рамках принятой концепции были явно невыполнимы. Но тупиковая версия  никого не смущала, странная работа продолжалась, как ни в чём не бывало, «Оптоойл» начал даже выпуск чертежей, правда, сдирая их со старых разработок почти один в один.

В конце концов, было сказано, что для полноценной ОКР на очередной этап денег не хватает. Поэтому алеевские разработки отбросили и решили сделать совсем уж ублюдочный вариант: слепили из подручных комплектующих один лазерный канал, втиснули его  в корпус прибора «РФ-4М», благо имелся  запасной, ещё советских времён, и выдали это в отчёте за новый прибор. Он не имеет ничего общего с тем, что было записано в исходном ТЗ на «Водопад»,  и со своими характеристиками реально не пригоден ни для чего. Но это опять-таки никого не смутило, работа была принята. Сейчас это чудо техники стоит в углу моей рабочей комнаты на столе и покрывается известковой пылью с облетающего потолка. Никакого другого отношения к воздушной разведке оно не имеет. На этом всё и закончилось. Алеев как-то незаметно отпал и на последнем этапе уже не фигурировал.

А в официальных сказках дело представлено так (книга [4], рубрика «Пульс времени, 2004):

«Изготовлен экспериментальный образец многоканального прибора воздушной разведки «Водопад». Впервые получены в лётных условиях ИК, лазерные яркостные и дальностные изображения различных объектов и фонов».

Здесь надо пояснить. Прибор действительно ставили на вертолёт ( а в ТЗ предполагался истребитель), и на самой малой скорости, рискуя потерять устойчивость полёта, делалось сканирование окрестностей Казани. Съёмку с большей скоростью не позволяли параметры прибора. Получены какие-то весьма размытые снимки (с разрешением примерно в двадцать раз худшим, чем было в ТЗ  на «Водопад»). И это называют прибором воздушной разведки. 

Всё время, пока шла эта непонятная работа, ходили упорные слухи (я слышал это из нескольких независимых источников), что деньги по «Водопаду», вообще-то, давно схарчили уважаемые люди, а нас просто используют для «отмывки». Мы призваны за весьма скромную кормёжку нарисовать фиговый листочек:  сымитировать творческий процесс и изобразить некоторое подобие  результата для прикрытия настоящих затрат. Судя по обилию странностей, невнятицы и недомолвок, которые сопровождали всю работу,  эта версия очень похожа на правду.

А Яцык достойно справился с задачей: сделал дирекции приятно. Для него это  был полный успех, конец опалы и первый, самый большой и значимый шаг к высокому званию «Заслуженный машиностроитель республики Татарстан».

Ещё одной работой в отделе была тема «Банк». Это экспериментально-расчётная работа: проводятся (чаще – как бы проводятся) измерения фоноцелевой обстановки, обрабатываются, интерпретируются, оформляются  и выдаются заказчику. Приятность такой работы состоит в том, что результаты её невозможно проверить, по крайней мере, сразу, поэтому отчёт о работе несравнимо важнее самой работы. У заказчика есть своё начальство, ему тоже нужен отчёт, и так до самых верхов. А денежки бюджетные, поэтому всем приятно. В последнее время такой формат работы освоен и на приборной тематике, но там требуется более сложное очковтирательство, – после первого аванса надо всё-таки что-то предъявить в металле, хотя бы найти на чердаке старые макеты или их узлы, подкрасить и показать, как новые; но это особое искусство. А здесь запросто предъявляются цифры, взятые неизвестно откуда, и сразу подписываются нужные бумаги, дающие право на следующий транш. Яцык в таком деле растёт и хорошеет на глазах, лучшей работы для него трудно даже представить.

Но лучшая работа всё-таки была. Это – тема «Орбита». Она стояла как-то наособицу, не афишировалась и никогда коллективно не обсуждалась. Занимались ею всего два человека, Тиранов и Тимофеев, под непосредственным контролем Яцыка. Состояла она, как можно было понять, в расчёте облучённости спутника или другого орбитального объекта поверхностью Земли, облаками  и атмосферой. Делалась работа по заказу американцев. Для американцев она, понятное дело, была очень выгодна из-за дешевизны нашей рабочей силы. Наши тоже не прогадали, особенно Яцык. Иосиф Андреевич Непогодин много раз жаловался мне, что Яцык по этой работе ровно половину оплаты от заказчика получает наличными долларами, а с ним, эдакая сволочь, совсем не делится, хотя работу нашёл он, Непогодин.

Непогодин Иосиф Андреевич

За неимением другой

Ликвидной принадлежности

Дыра торгует пустотой,

А Непогодин - трезвостью

Непогодин – Бога дань

Дьяволу тщеславия:

Человеческая дрянь

В знаках почитания

В науке он не лев, не царь,

Он – неестественная тварь,

В нём даже падальщик – с изъяном:

Гибрид шакала с тараканом.

Главный научный сотрудник, доктор физико-математических наук. Выпускник факультета радиофизики КГУ. Начинал работу в сотом отделе, потом учился в аспирантуре ГОИ, там же работал какое-то время, подвизаясь возле работ по лазерной локации. Вернувшись в ГИПО, работал опять в отделе 100, потом перешёл в 110 отдел, возглавлял лабораторию, затем отдел в составе 110 отделения.

Когда я пришёл вновь в отдел 111, то сразу увидел, что Непогодин Иосиф Андреевич тоже здесь. Я знал про него очень немногое, поэтому не придал этому никакого значения. Это была ошибка: таких людей надо знать в лицо, чтобы обходить далеко стороной.

Первое, что поражает при первом же даже не знакомстве, а просто контакте  с ним – безудержно ругает евреев, что очень смахивает на провокацию. Он со своим библейским именем и внешне не очень похож на эскимоса: длинное серое костлявое лицо с впалым ртом и крючковатым носом придаёт ему зловещий вид. Такой обычно рисуют Бабу-Ягу в детских книжках. 

Второе – его безудержное бахвальство. Любой разговор с любым собеседником Иосиф Андреевич  неизменно переводит к рассказу о себе, о своей героической научной биографии, о своём блестящем образовании, о своих выдающихся способностях, ещё более выдающихся свершениях. В любом его разговоре неизбежно будет сказано, что он – разработчик первого в стране авиационного лазерного локатора. Правда, известно это только с его слов, ни в каких других источниках таких сведений найти не удаётся. Говорить о себе и своей значимости может  часами, вдохновенно, с восхищением и упоением, всё более и более возбуждаясь и, наконец, даже повизгивая от восторга. Полностью войдя в образ, он поведает, что и вообще всё это научное направление – лазерную локацию, открыл он, Непогодин. И он же его закрыл, решив все проблемы, как в теории, так и на практике, и лишив конкурентов всякой надежды хотя бы приблизиться к своему пьедесталу. Не осталось в Дербышках и окрестностях  ни одной бродячей собаки, не знакомой с этой драматической историей, – настолько хорош Иосиф Андреевич в популяризации науки.

Он обязательно расскажет  о завистниках и интриганах, которые всегда тучами вились вокруг него, о том, какие это были бездари, бездельники, воры, подлецы, пьяницы и хамы; как он с ними разделывался на всевозможных собраниях, совещаниях, конференциях, учёных советах, да и всюду, где только встретит. По контрасту с ними сам Иосиф Андреевич в своих былинах – скромный гений лазерной локации, рыцарь без страха и упрёка, великий труженик, трезвенник, а ещё – образец воспитанности, достоинства и хороших манер.  Но по ходу рассказа он настолько увлекается, что начинает ковырять пальцем или спичкой в своих жёлтых, кривых зубах, размазывая по губам и подбородку тягучую стариковскую слюну  и совсем не замечая, что заставляет собеседника запредельно напрягаться в подавлении брезгливости. Беседу также очень оживляет его привычка теребить  в руках, как бы в нетерпении, кусок туалетной бумаги. Свежего собеседника такая святая непосредственность повергает в шок, но бывалые знают, что исповедальник не так прост, как может показаться: он время от времени, возможно, в порядке первичного применения,  протирает этой бумажкой свои очки.

Если собеседник набрался терпения и выслушал исповедь до конца (что требует,  по крайней мере, полдня времени и полного нервного истощения слушателя), он не может рассчитывать на то, что это было в последний раз. Стоит потерять бдительность и, если при следующей встрече Иосиф Андреевич увидит, что его жертве некуда спрятаться, – всё повторится сначала, с новыми, может быть, красками и подробностями.

Я, как новый человек в отделе, сразу оказался главным объектом непогодинских излияний. И жестоко поплатился за своё моральное двуличие: хотел и деликатность соблюсти, и в живых остаться. Рядом с Непогодиным  таковое невозможно, но пока до меня это дошло, тяжелейший урон психике был уже нанесён. Хорошо, что водка была в шаговой доступности, а то последствия могли бы быть необратимыми.

После первых общений с Непогодиным  понимаешь «с ясностью холодной», что если в разговоре с тобой он сообщает тебе гадости про всех остальных, то в разговоре со всеми остальными неизбежно расскажет гадости про тебя. При этом кожей чувствуешь, как он провоцирует тебя на высказывания относительно третьих лиц, чтобы в разговоре с этими самыми третьими лицами ссылаться на эти самые высказывания. Не исключаю, что и руководству института хорошо известны убеждения и личностные особенности всех непогодинских  сослуживцев. Раньше это называлось «сексот».

Где бы ни работал Непогодин, – в этом подразделении обязательно имеются две проблемы: собственно научно-техническая проблема, которую решает подразделение, и Непогодин. Невероятная склочность, болезненно раздутое самомнение, постоянная заряженность на выяснение отношений, – этот набор делает невыносимой какую бы то ни было совместную работу с ним.

Возможно, из-за этого его всюду сопровождают скандалы: с коллегами, с подчинёнными, даже с начальством. (Но он не такой безоглядный, как хочет иногда казаться, а наоборот, очень даже осмотрительный: на конфликт с начальством он смело идёт только тогда, когда есть покровительство бóльшего начальства). Широко известно его грандиозное противостояние в середине 80-х с собственным отделом. В результате, когда буря утихла, и дым рассеялся, выяснилось, что почти никого из фигурантов конфликта (целого отдела) в институте уже нет, а Иосиф Андреевич – в наличии, жив, здоров и невредим. По части интриганства он несгибаемый и никем не превзойдённый  боец. В отличие от Филиппова, умеет и любит хамить прямо в глаза.

О профессиональных качествах Непогодина стоит поговорить особо. Он по должности – главный научный сотрудник, поэтому автоматически должен становиться техническим руководителем любого лазерно-локационного проекта. Когда у нас началась совместная работа («Вереск»), то я долгое время пребывал в убеждении, что он меня всё время или разыгрывает, или испытывает. Он начал задавать мне дурацкие, наивные, детские вопросы, в том числе и по своей родной лазерной тематике, где, как известно с его же слов, все ответы у него уже есть.  В конце концов, я с изумлением понял, что и Непогодин может быть искренним: он спрашивает именно то, чего на самом деле не знает: и в своей профессии, и в смежных областях. И какая же это оказалась бездна у доктора физико-математических наук! Выяснилось, что он по существу – технически безграмотный человек, хотя и доктор: он не понимает работу оптических систем, не понимает работу механизмов, не разбирается в простейших чертежах, не знает электроники и вычислительной техники, не понимает критериев функционирования оптико-электронных приборов в целом. Я не раз наблюдал, что когда возникает очередной вопрос, он бежит по кругу знакомых специалистов по всему институту и, как бы между прочим, заводит с каждым разговор на интересующую его тему. Выжимает возможный максимум сведений у очередного собеседника, держа его за пуговицу, и бежит к следующему. Пройдя по всему кругу, идёт к начальнику отдела и докладывает «свои» соображения по данному вопросу. И это – главный научный сотрудник. Чтобы понятен был должностной уровень, могу напомнить, что такую же должность имел в своём институте, например, академик Сахаров. Но он сделал для страны водородную бомбу.

Непогодин сопоставимых заслуг перед страной не имеет. Зато он в всегда активно подыгрывал Яцыку при его назначениях на посты, а такое не забывается. Теперь он имеет неплохие дивиденды с этой услуги: непомерно высокую должность, которой явно не соответствует и, например, зелёную полосу в пропуске; она означает свободный вход-выход через проходную. Никакой служебной необходимости выходить в рабочее время за территорию предприятия у этого ценного сотрудника нет. Просто Яцык отрабатывает свой должок. Перечисленным дело не ограничивается.  Яцык непременно включает Непогодина в качестве исполнителя во все работы, которые идут в отделении (что всегда означает хорошие доплаты по 66 коду), хотя тот большую часть времени проводит в поисках собеседников, готовых выслушать его рассказы о себе, а поскольку таковых почти не осталось, то просто болтается без дела; в лучшем случае переписывает из отчёта в отчёт одну и ту же лажу. Выполняются и любые непогодинские капризы: командировки – куда захочет, отпуск, – когда захочет.  У Непогодина это очень хорошо освоенная процедура: оказать кому-то мелкую разовую услугу (но это талант – почувствовать, кому услужить), а потом доить залипшего на неё клиента неограниченно долго. Всё время, что я работал в 111 отделе «второго издания», я видел Яцыка в страдательной бурёнкиной позиции относительно Непогодина.

А как непогодины становятся докторами наук? Для людей определённого склада это не просто, а очень просто, ведь и Жириновский – доктор, и Березовский – тоже. У Непогодина был когда-то крупный отдел, который занимался в основном исследованием отражательных характеристик объектов при лазерной подсветке. Когда же отдела не стало, то многолетние научные наработки его бывших сотрудников никуда не делись: они остались в научно-технических отчётах, в журнальных статьях, докладах конференций, просто в рукописях. Далеко не все успели использовать эти материалы для своих диссертаций. Вышло как-то так само, что единственным распорядителем всего этого богатства к середине 90-х годов оказался именно Непогодин (а начальник, по традиции, – паразитный соавтор почти всех отдельческих публикаций). Собрать из готового материала докторскую диссертацию – это детский конструктор, для смышлёного переростка вовсе ерунда. Но такая диссертация похожа, если перейти в тональность КВН, на зрелую Аллу Пугачёву, –  в ней нет ничего своего.

В диссертациях начальников всегда присутствует момент присвоения интеллектуальных достижений своих подчинённых. Это почти неизбежно, и здесь можно даже усмотреть элемент справедливости, при соблюдении известной меры. У Непогодина же присвоение чужого ума превысило всякую меру,  приобрело черты интеллектуального мародёрства и стало главным содержанием профессии. Я много слышал об этом от его бывших подчинённых, а потом и на собственном опыте испытал: любой производственный контакт с этим человеком всегда заканчивается тем, что он тебя слегка обворовывает, –  вытягивает из тебя какие-то смыслы, а потом выдаёт за своё так виртуозно, что не успеваешь заметить.

Организационная работа, которой Непогодин по своему статусу тоже должен заниматься, абсолютно ему противопоказана. Он – носитель хаоса. Особенно это касается ОКР (опытно-конструкторских работ). Не понимая проблему, он не может её формулировать. Вся его неуверенность, беспомощность, путаница в голове передаются исполнителям, и это парализует всю работу. Полагаю, что под его руководством ни один проект реализован быть не может. Это подтверждает и практика: ни один лазерный локатор, разработанный под руководством Непогодина (в бытность его начальником лазерно-локационного подразделения) не был работоспособным; для исследований использовалась исключительно покупная техника. Уже в «новом» 111 отделе тема «Вереск», которой он руководил, закончилась изготовлением весьма сырой конструкции, недостойной такого выдающегося творца, каковым он презентовал себя, и тоже непригодной для эксплуатации.

Его тщеславие принимает иногда карикатурные формы. Помнится, при работе по «Вереску» я написал служебную записку в конструкторский отдел. Вопрос был какой-то самый рядовой, обычная рабочая текучка, я даже не помню, о чём была речь. Такие бумаги в институте каждый день пишутся десятками. В служебной записке, после основного текста, перед подписью начальника отдела (тогда – Яцыка), иногда сообщается: исполнитель – такой-то, указывается фамилия человека, который непосредственно занимается вопросом на стороне отправителя. Я написал, естественно, свою фамилию.  А Непогодин вдруг стал требовать, чтобы я вписал сюда же и его. Я опешил: два исполнителя по такому пустяку, в том числе доктор наук, главный научный сотрудник? И тогда попытался убрать себя. Но он и этого не принял: обязательно – оба. Вот такой был красноречивый эпизод. Ему очень хочется самому фигурировать во всех бумагах, а дублёр – для битья, если что не так.

Ещё похожий случай. Оптическая схема по «Водопаду», самый последний вариант, что в корпусе «РФ-4М». Внизу схемы – штамп со стандартным заполнением и подписями: «разработал» – Кадерова; «проверил» – Сёмин, «утвердил» – Яцык. И ещё две подписи, не предусмотренные стандартом: начальник отделения – Филиппов; главный научный сотрудник – Непогодин. Это – свадебные генералы, у них нет здесь никакой функции, они не имеют отношения к разработке схемы и не за что не отвечают, но не вписать себя они не могут, иначе начальство может про них забыть.

Когда заканчивалась работа по «Водопаду», буквально за пару дней до срока сдачи итогового отчёта, меня вызвал Яцык и сказал: «Надо написать главу о перспективах развития направления. У тебя один день». Я торопливым экспромтом в указанный срок изложил свои фантазии с рисунками  на нескольких листочках. Когда принёс их Яцыку, он ещё воскликнул: «Это что, и всё?». Ему хотелось, чтобы отчёт был потолще. Но пришлось брать то, что есть. Через несколько дней приехала комиссия из Москвы по приёмке всей темы. И вот эпизод: я выхожу из своей рабочей комнаты и прямо в дверях сталкиваюсь с Ядовым Юрием Фёдоровичем (это наш военпред), который направлялся ко мне. Он ещё не остыл от дискуссий с москвичами, перевозбуждён, широко улыбается, протягивает мне в приветствии руку и говорит: «Ну, молодец! Им очень понравилось. Если бы не твоя глава, не знаю, как бы мы сдали отчёт». ( От себя могу сказать, что  я не переоцениваю своих достижений, всё было сказано на неостывших эмоциях). В это время по коридору проходил Непогодин. Он всё слышал, подскочил к Ядову в каком-то полуприседе (он длинный, а Ядов маленький) и почти закричал: «Это мы с ним работали».

Когда все важные люди заимели не своих рабочих столах компьютеры, Непогодин потребовал, чтобы компьютер был и у него. Яцык был вынужден уступить. Тогда компьютеров не хватало, многие исполнители работали на компьютере по очереди, даже отдельческое делопроизводство велось на старом, постоянно зависающем компьютере. А в это время у Непогодина на столе стоял новейшей модели компьютер, на который он никого не допускал, а сам не научился даже включать.

К 50-летию ГИПО Непогодин опубликовал в «Оптическом журнале» (№ 1 и 3 за 2007 г.) материалы, уже опубликованные в [2] к 40-летию ГИПО. Не потому, что они – на все времена, а потому, что ничего другого нет. За 10 лет им не создано ничего, а обирать больше некого.

Непогодин считал, что он заслужил свою долю и в откатах. Но Яцык, видимо, решил, что это уже слишком, и Непогодина не включал. На этом был завязан их непреходящий конфликт, поэтому Непогодин старательно, по многу раз на дню, озвучивал все сделки Яцыка, в которых считал себя обделённым. Поскольку Непогодин целыми днями общался с разными людьми, он очень хорошо знал всё, что происходит в институте в целом, и с каждым работником – в отдельности. Это было вторым смыслом его выдающейся коммуникабельности.

111 отдел новейшего издания, куда я перешёл, был тогда, пожалуй, самым стариковским отделом в институте. Я оказался здесь самым молодым. В перестроечные годы весь востребованный народ разбежался, остался возрастной балластный контингент, которому некуда идти. Есть такая профессия – на работе сидеть, – вот её представители и остались. Одна старушка из них простодушно давала другое определение профессии:  «А что мы умеем? На работу в ГИПО ходить. А больше ничего».

«Пятидесятников», то есть, пятидесятилетних, или – с хвостиком, здесь, кроме самого Яцыка, было всего двое: Тиранов и Тимофеев, но и они постарше меня. Нина Мекешкина ещё постарше, а все остальные – пенсионеры со стажем, довоенных годов рождения. Среди них были почти одни начётчики, носители книжных знаний по оптике атмосферы, фоновых образований, искусственных объектов и т. п. Но не было специалистов приборного направления: электронщиков, программистов, конструкторов. А без них коллектив не способен вести самостоятельную приборную разработку. К тому же старики объективно не заинтересованы в развитии коллектива, в притоке свежих сил, поскольку этим сразу будет подвергаться испытаниям идея об их незаменимости, которую они старательно культивируют. Им эти перемены не нужны, и они им всячески препятствуют. Главным апологетом стариковщины был, разумеется, Непогодин.

Первое, что делает любой руководитель, получив тему, – пытается создать работоспособную команду, набирает специалистов, волевым порядком омолаживает коллектив. Яцык почему-то не предпринимал никаких действий в этом направлении, хотя деньги в отделе были и, соответственно, были возможности для приёма специалистов. Я много раз задавал ему вопрос, почему он этого не делает. И не получал никакого ответа. Постепенно становилось ясно, что у него и нет такой цели. Единственная его цель – выполнить волю начальства. А для этого не нужен никто, кроме самого начальства.

Немного позднее других работ в отделе появилась тема «Вереск». Она предполагала разработку лазерно-локационной системы для предотвращения вертолётов с препятствиями, и делалась по заказу не оборонного ведомства, а Министерства науки, сразу вслед за событиями, связанными с гибелью генерала Лебедя.  В этой работе я вынужден был особенно много общаться с Непогодиным.

Разработка шла довольно мучительно. Я до того с активными системами не работал, а у них – куча особенностей.  Непогодин значился главным идеологом проекта, но обнаружил полную неспособность вести реальную работу. Я рассчитал фокусирующий объектив и насадку на лазер, а потом раз за разом просчитывал и прорисовывал очередной вариант сканирующей оптики, считая, что главный идеолог уже сформулировал все требования, а он вдруг вываливал нечто такое, что перечёркивало всю работу.  В конце концов, он притащил из КБ готовую схему сканирования, она даже конструктивно была уже частично проработана. Её мы и приняли за основной вариант.

Непогодин нередко приходил ко мне прямо с утра, доставал из внутреннего кармана пиджака сложенную вдвое, истрёпанную школьную тетрадочку с записями, подсаживался к моему столу и говорил гнусавым голосом, растягивая слова: «Я вот тут дальность локатора посчитал, но боюсь, что я мог ошибиться, давай, посчитаем вместе. Вот я взял длительность импульса столько-то микросекунд (называет цифру). Правильно?», – и смотрит на меня  в упор своими жёлтыми, немигающими, почти без ресниц, глазами. Я матерюсь про себя: « Ну, ты же, сволочь, всю жизнь этим занимаешься, что же ты меня об этом спрашиваешь?». Но с трудом сдерживаюсь и говорю, не собираясь, конечно, ни во что вникать: «Ну, допустим, правильно». – А полоса частот (считает в тетрадке) столько-то, правильно? –  и опять гипнотизирующий, змеиный взгляд в упор. – Ну, наверно правильно. – А длину волны я взял такую-то, правильно? И так по всем величинам из длинной формулы в тетрадке. Все его вопросы абсолютно бессмысленны, но ответы ему и не нужны, ему нужен зачем-то сеанс гипноза.

Если Непогодин пришёл с утра, то весь день необратимо испорчен. Первые полдня от него просто невозможно отцепиться, а вторые полдня после общения с ним будет болеть голова. Подобное я слышал и от других. Если существуют энергетические вампиры, то Непогодин – стопроцентный вампир.

Так продолжалось не меньше года. За это время я нарисовал вариантов пятьдесят разных схем; раз сто, по крайней мере, «просчитал» вместе с ним дальность действия локатора, столько же раз  прослушал историю его героический жизни в науке, а попутно узнал про аморальный облик и профессиональную непригодность  всех без исключения сотрудников нашего отдела. Особенно доставалось Яцыку с Филипповым. Да ещё Тиранову с Тимофеевым. Эти двое – последние могикане бывшего 115 отдела, возглавляемого Непогодиным, который он когда-то разогнал, теперь все трое оказались у Яцыка.

Мне работа с Непогодиным была противна до крайности. Но ещё больше противен был он сам. Его рассказы я слушал сразу с недоверием, а потом уже они действовали как рвотное. Я очень старался скрывать свои эмоции, но едва ли это было успешным делом: как и любой недобрый человек, Непогодин был крайне подозрителен и, через это, дьявольски наблюдателен.

Тем не менее, о себе я узнал от Непогодина много лестного, а особенно восторженно он говорил о нашей с ним совместной работе: и дружно мы работаем, и согласованно, и понимаем друг друга с полуслова, и как здорово всё у нас получается! Никто в отделе так не работает, да и вообще все эти мерзавцы не могут работать. Одни пьяницы, другие  бездельники и подхалимы, у третьих родственники за границей, – эти на Америку работают, а есть так и вовсе евреи, здесь уж и добавить нечего. И кормятся они все за счёт нашей работы, за счёт нас двоих.

И вот в самый разгар нашего с Непогодиным такого вот благостного сотрудничества, как-то вечером, уже после 17 часов, я зачем-то искал Яцыка. Кабинет его был не заперт, но самого на месте не было. После очередной неудачной попытки застать начальника обращаю внимание на то, что кто-то входит в одну из рабочих комнат, именно в ту самую, где когда-то сидел Яцык, ещё не будучи начальником.  Предполагая, что он и сейчас может быть там, иду туда же. Дверь заперта, стучу. После затяжной паузы дверь открывают: во всю комнату накрыт роскошный банкетный стол, во главе стола восседает Непогодин, а за столом – весь наш отдел, Яцык тоже здесь. Всем  неловко, я, с пардонами, откланиваюсь и убегаю.

Оказалось, у Непогодина был день рождения, не круглая ещё дата. И он устроил банкетик, пригласив всех «мерзавцев» отдела, кроме меня да Тиранова с Тимофеевым, с которыми я был в приятельских отношениях.

Ещё один эпизод плодотворного сотрудничества. Мне потребовалось перенести с рабочего компьютера на домашний какой-то материал (я иногда работаю дома), но свободной дискеты под рукой не оказалось. Я попросил дискету у одного из коллег. Он мне дал свою дискету со словами: «Там на ней что-то есть, но оно уже не нужное, можешь всё стереть». Прежде чем стереть, решаю посмотреть, что это за материал. Открываю, а там текст, тезисы доклада на конференции, с заголовком на двух языках:

ЛАЗЕРНЫЙ ЛОКАТОР СИСТЕМЫ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

О ПРЕПЯТСТВИЯХ ДЛЯ ВЕРТОЛЕТОВ

И.А. Непогодин, А.Ф. Белозеров,  В.С. Яцык

LAZER RADAR OBSTACLE AVOIDANCE SYSTEM FOR HELICOPTERS

I.A. Nepogodin, A.F. Belozerov, V.S. Yatsyk

ФГУП НПО «Государственный институт прикладной оптики»

г. Казань, тел. (8432) 74-18-58,

E-mail: postmaster@gipo.kazan.ru

В обеспечение решения актуальной проблемы безопасного пилотирования вертолетов на малых высотах в условиях плохой видимости проведено рассмотрение ряда принципиальных вопросов разработки лазерно-локационных средств своевременного обнаружения и определения координат дальности и положения в поле обзора малозаметных объектов, таких как провода линий электропередач (ЛЭП), растяжек антенн и пр. Рассмотрена концепция и определена структура рационального построения бортового лазерного локатора данного функционального назначения. Показано, что предпочтительным является вариант построения локатора, представляющего собой устройство с согласованными узкими полями излучения и приема, обеспечивающего просмотр всего поля обзора путем сканирования ими по двум пространственным координатам  и приеме отраженного излучения одноэлементным фотоприемником. Определена основная элементная база локатора. В качестве источника излучения использован импульсно-периодический волоконный эрбиевый лазер с длиной волны излучения 1,54 мкм, в качестве фотоприемника  InGaAs PIN фотодиод. Разработан оригинальный сканер развертки лучей и обеспечения полей обзора 32^ох32^о. Разработана математическая имитационная модель дальностно-яркостных изображений фоно-объектовой обстановки и на ее основе модель функционирования лазерного локатора по объектам типа ЛЭП.

Проведена расчетная оценка  и экспериментальная проверка основных показателей локатора, подтверждающих возможность достоверного обнаружения проводов ЛЭП и определения их трехмерных пространственных координат с приемлемой точностью на дальностях от 300м до 500 м в зависимости от толщины провода и его ориентации в полях при метеовидимости до 1 км. Частота возобновления кадровой информации на дисплее локатора ~ 2 Гц.

Сведения об авторах

Иосиф Андреевич Непогодин, главный научный сотрудник, д.ф.-м.н.

Альберт Федорович Белозеров, заместитель генерального директора, к.т.н.

Владимир Самуилович Яцык, начальник отделения,  к.т.н.

ФГУП НПО ГИПО

420075, Казань, ул. Н. Липатова, 2

Тел.: (8432) 74 35 72

Факс: (8432) 74 18 03

E-mail: postmaster@gipo.kazan.ru

тел. для связи: (8432) 74 18 58

Это то самое, что делается под шифром «Вереск». До этого момента все материалы по «Вереску» (варианты схем, рисунки, расчёты, тексты) делал и отрабатывал на компьютере только я один. А тезисы доклада Непогодин поручил набить и распечатать почему-то постороннему человеку, и почему-то втайне от меня. Сам доктор физико-математических наук пользоваться компьютером, даже просто печатать, не умел и не умеет. В соавторы разработки он с мудрой предусмотрительностью пригласил начальников. Меня в соавторах не оказалось. Но я нисколько не огорчился, скорее обрадовался, поскольку не считал сие творение техническим шедевром; фальшивая слава быстро исчезает – позор остаётся навсегда.

По ходу работы «Вереск» обнаружились свои маленькие странности. Электронщиков, как я уже говорил, у нас не было. Поэтому разработка электронных схем была заказана «Мифотексу». Это бывший отдел электроники ГИПО, ставший самостоятельным предприятием, то ли дочерним, то ли малым, – не знаю точно его статус. Возглавлял «Мифотекс» бывший начальник отдела Коннов Владимир Петрович, по разговорам, однокурсник или даже одногруппник Яцыка. У «Мифотекса» была плохая репутация, знающие люди не советовали с ним связываться. Тем более, что были известны специализированные фирмы, готовые «под ключ», с гарантией сделать нашу работу за втрое меньшую сумму. Но вот странность: скупой  Яцык, не торгуясь, как когда-то и с Конюховым, заплатил Коннову 600 тысяч рублей. Не берусь даже сказать, сколько раз эту цифру  озвучил Непогодин. «Мифотекс» сделал нам на эти деньги две маленькие электронные платки, которые не заработали. Надо сказать, что работа не требовала оригинальных решений. Схемы измерения дальности известны давно, их можно найти в старых учебниках. Работу заказали потом другим людям, за отдельную, естественно, оплату, но существенно меньшую 600 тысяч. Налицо все симптомы классической схемы отката, когда основные деньги делятся между высокими представителями договаривающихся сторон, а какие-то крохи даются на имитацию результата. Всё, как в «Водопаде», только масштаб помельче. Зато теперь Яцык пробовал себя в главной роли, а не «шестёрки». Растёт руководитель. Тогда же примерно стало известно, что он включён в номенклатурный резерв ГИПО, то есть, может теперь претендовать на руководящие должности предприятия, –  директора и его заместителей. Мечты сбываются.

После этого эпизода мне как-то даже немножко неловко за свои глупые, детские вопросы Яцыку по поводу специалистов. Они же (специалисты) есть на малых предприятиях и в частных фирмах, а там механизм обналичивания денег намного проще.

Работа по «Вереску» закончилась изготовлением неуклюжей и громоздкой коробчатой конструкции. Её ставили на грузовик и выезжали с ней в поле, чтобы просканировать провода ЛЭП. На полученной картинке их разглядеть, в принципе можно, но только в том случае, если заранее знать, что они там есть, знать, где именно и немножко подрисовать, что и делалось для отчётов. Понятно, что у пилотов в полёте  таких возможностей не будет, поэтому ставить сотворённый прибор на вертолёт после эксперимента никто даже не предлагал. Кстати, в «Вереске» использовался лазер, снятый с «Водопада». Куплен был всего один лазер, и в нужный момент его ставили на тот прибор, который предстояло показать проверяющим.

Есть у прибора и другие прелести. Зубчатая передача узла сканирования периодически заклинивала, движение шло рывками. Кроме этого, не была сделана балансировка вращающихся масс. При выходе на номинальную скорость сканирования весь корпус било крупной дрожью, как эпилептика в припадке. Для эксплуатации такой прибор не годен. Это явная недоработка КБ, но вообще для исключения подобных накладок существует главный конструктор – официально назначенный человек, который руководит технической стороной проекта в целом на всех стадиях разработки; он наделён и определёнными организаторскими полномочиями. Естественным образом таковым должен становиться самый компетентный и инициативный, с задатками организатора, разработчик.

В последние годы у руководителей предприятия вошло в моду назначать главными конструкторами самых перспективных проектов самих себя. Чтобы в случае успеха получить не только  бабки, но и лавры. Ведь рядом с названием удавшейся разработки всегда называют не фамилию директора предприятия, где её сделали, а фамилию главного конструктора. Мирумянц, да и Макаров, такого, в общем-то, не позволяли. Тогда главными конструкторами были: Галиакберов, Мухамедяров, Сюняев, Пантелеев, Рухлядев, Юдин, Иванов В.М., Иванов В.Б. – люди «от сохи». А сейчас «конструирует»  главные разработки  Иванов Владимир Петрович, метеоролог по образованию, который едва ли знает разницу между болтом и винтом. С проектов помельче снимает сливки его научный зам. Для очковтирательства годятся даже полностью проваленные проекты.

В книге [4], стр. 15: «Институт выполняет целый комплекс перспективных исследований. В рамках одного из них в обеспечение пилотирования вертолётов разработана лазерно-тепловизионная система дистанционного обнаружения линий электропередач, антенн и других малозаметных препятствий, являющихся основной причиной аварий вертолётов при полётах на малых высотах»;

Там же, рубрика «Пульс времени, 2004:

«Создан экспериментальный образец оптико-электронной системы «Вереск-ЛТ» для обеспечения безопасного пилотирования вертолётов».

(СМ. снимок в книге).

Начальники «конструируют», не вылезая из кабинета, а реально руководить работой в целом, координировать и контролировать её оказывается некому. Каждый, кто не главный конструктор, делает только свой кусок работы, причём зачастую бесконтрольно. В результате происходит примерно то, что произошло с «Вереском». Главным конструктором здесь был Белозёров. Главный научный сотрудник Непогодин стать главным конструктором, видимо, не решился, чувствуя свою ущербность, хотя эта работа чисто по его профилю. А, может быть, ему и не дали.

Но благодарные соавторы про Непогодина не забыли (говори о представлении на стипендию).

Летом 2002 года я защитился. Незадолго до защиты у меня возникли проблемы с распечаткой текста диссертации. В городе было множество фирм, занимающихся копированием, а распечатать с дискеты я почему-то нигде не смог. Время поджимало, и я попросил у Яцыка разрешения распечатать один экземпляр диссертации на отдельческом принтере, чтобы потом сделать копии на ксероксе. Он выдвинул условие: «Заправишь потом принтер за свой счёт». Я вынужден был согласиться, хотя понятно было, что на распечатку полутора сотен  страниц едва ли уйдёт хотя бы десятая часть заправки принтера, а полная заправка стоила 150 рублей. Тогда в отделе шли и исправно финансировались четыре крупные темы: «Банк», «Водопад», «Орбита», «Вереск». В калькуляции расходов по любой теме предусмотрены расходы и на оргтехнику, то есть, деньги в отделе были. Но для Яцыка принципиальность, как всем известно, дороже денег. Месяца через три после защиты ко мне пришли с пустым принтерным баллончиком (картриджем) и от имени Яцыка потребовали заправить его. А я к тому времени уже расслабился и решил, что меня простили. Да и виноват-то вроде бы я был не очень: в оптическом институте написал диссертацию по специальности «Оптика». Оказывается, нанёс ущерб предприятию, перерасходовал краску. Легко, однако, отделался, – могли, например, за износ мебели предъявить счёт.

В отделе 111 меня посадили в комнату 2301 корпуса «Ш». Посвящённые знают расшифровку номера: вторая «нога», третий этаж, первая (01) комната. Над дверью осталась надпись: «Бокий В.Д.». Но от всей группы Бокия остался один  Степанов.

Степанов Владислав Арсеньевич – это особая тема в истории 111 отдела. Когда я пришёл в группу Сюняева в 1984 году, вся, тогда ещё лаборатория 111, была занята приборами комплекса «Топаз». Кроме Степанова. Он занимался прибором «РФ-4». Это, в отличие от топаза, не камень, и даже не цветок, а банальная аббревиатура полного названия: радиометр фоновый, четвёртая модификация. Степанов – ветеран, 1935 года рождения, пришёл в институт где-то в начале 60-х, но уже отмотав срок молодого специалиста в Днепропетровске, после окончания КАИ. Какое-то время он работал у Галиакберова, где  и начал заниматься фоновыми радиометрами (РФ-1). Позднее для фоноцелевых исследований было создано специализированное подразделение под руководством Шубы, и Степанов оказался в нём. И всю свою долгую жизнь в ГИПО он, как можно понять, занимался радиометрами с шифром «РФ».  Я застал его на четвёртой модификации «РФ-4». Тогда, в 1984 году все усилия лаборатории 111 сосредоточились на комплексе «Топаз». Прибор «РФ-4» в идеологию комплекса не вписывался. Сюняев –  главный конструктор «Топазов», требовал прекратить работы над прибором «РФ-4», а Степанова переключить на работу с «Топазами». Или вообще ликвидировать штатную единицу, поскольку Степанов работать с «Топазами» категорически отказывался, считая схемы этих приборов переусложнёнными, а технические воззрения Сюняева авантюрными (удивительно, но в целом он был прав).  Сюняев, наоборот, считал прибор Степанова слишком примитивным. Ахметзянов, тогдашний начальник лаборатории и давний собутыльник Сюняева, был, конечно, на стороне последнего и лично приказывал Степанову прекратить работу над «РФ-4». Но Степанову как-то удалось устоять, он даже летал на измерения со своим прибором. Более того, в самом начале 90-х, когда программа «Топаз», ускоряясь, пошла пол откос, Степанов начал разработку очередной модификации –  «РФ-4М». У советской системы было одно, по крайней мере, несомненное достоинство: раздавить человека было не так просто, как принято считать, он мало зависел от прихотей и самодурства ближайших начальников. Произойди история со Степановым сейчас, –  его бы размазали, не поморщась, и не было бы прибора «РФ-4М». 

Все девяностые годы Степанов числился у Яцыка, был вместе с ним в составе 130 отделения, потом оказался в восстановленном 110 отделе. Середину 90-х годов, он, как и очень многие, просидел в административном отпуске, в 1995 достиг пенсионного возраста и через некоторое время оказался в списках на увольнение. Он сам мне рассказывал, что этот список случайно увидел Приходько. Тогда в сотом отделе, после десятилетнего анабиоза, начали появляться признаки жизни. И Приходько решил взять Степанова к себе, решив, что приобретает опытного электронщика. Но проработал Степанов в сотом отделе немного. Его непосредственный начальник (или просто куратор) Майорчик выгнал его за профнепригодность. В это время и у Яцыка стала намечаться тема «Банк». И Степанова вернули к доработке прибора «РФ-4М». К этому времени в опытном производстве были изготовлены оптико-механический блок (два экземпляра) и пульт управления. 

Степанов и на самом деле не способен  к разработке новой техники. Прибор «РФ-4М» за время десятилетнего простоя морально устарел. А Степанов был полностью сосредоточен на своём детище и устарел вместе с ним. Авангардистские веяния в своей профессии он не воспринимал как в силу возраста, так и своего консервативного склада. Он жил один и вёл беспорочный, аскетический и замкнутый образ жизни: не пил, не курил, не играл в азартные игры, не посещал ни торжественных, ни скорбных мероприятий, ничем не увлекался, не имел ни друзей, ни подруг, никогда не был женат. А хорошо известно, что чрезмерные воздержания не способствуют живости ума.

 Между тем к самому концу тысячелетия произошла очередная техническая революция в электронике и информационных технологиях. Полностью сменилась элементная база, обработка информации перешла в цифровой формат, появились принципиально новые устройства записи, хранения, обработки и визуализации информации. А у «РФ-4М» пульт управления был похож на старинный бабушкин сундук с приданым и битком набит большими увесистыми платами. В комнате стоял чудовищных размеров старинный советский видеомагнитофон, а все поверхности поверх шкафов  были забиты магнитофонными катушками полуметрового диаметра. С видеомагнитофоном были состыкованы видеомонитор «Электроника 32 ВТЦ 101» и «новейший» отечественный, 1989 года выпуска,  объёмистый ящик – блок накопления и обработки информации, с отдельным, тоже весьма габаритным, блоком питания. Вот с этим антиквариатом Степанов возился самозабвенно: настраивал платы, монтировал жгуты, устанавливал разъёмы, переключатели, регуляторы, кнопки, тумблеры, прокручивал старые записи на видеомагнитофоне, делал какие-то доработки на корпусе оптико-механического блока. Он постоянно паял, пилил, сверлил, стучал молотком, что-то доводил рашпилем, что-то прикручивал, а всё время между этими делами перебирал содержимое своих запасников – что-нибудь искал.

Утренний путь на рабочее место у Степанова всегда проходил через свалку предприятия. Он делал ради этого приличный крюк по территории и всегда что-нибудь приносил. Все многочисленные столы, шкафы, шкафчики, этажерки, сейфы, сундуки и даже старые кресла в комнате были забиты хламом, найденным на свалке. А также накопившимися за десятилетия отходами и расходными материалами собственного творчества: старыми корпусами блоков, платами, проводами, ящиками, ящичками и коробками с крепёжными деталями, целыми завалами запасных комплектующих любых наименований, стёкол, зеркал, металлических заготовок, деталей и узлов,  штабелями старых бумаг, рулонами пожелтевшего ватмана, миллиметровки и пергамента.  Целый шкаф был занят какой-то химией: флаконы, склянки баночки и пузырьки с растворителями, лаками, краской, клеями, какими-то порошками, мазями, огромное количество, почему-то, пузырьков с тушью и чернилами. Содержимое большинства посудин давно иссохло или превратилось в грязь, но Степанов ничего не выбрасывал, считая, что главные события жизни ещё впереди, и всё ещё может пригодиться.

Любой оптик, глянув на оптическую схему «РФ-4М», сразу будет озадачен вопросом, почему оси объективов направлены по косой линии относительно осей прибора.  Это сильно увеличивает габариты сканирующей призмы, как и всей конструкции, и увеличивает угол падения лучей на грань призмы, что уменьшает коэффициент отражения зеркал, особенно сильно в видимой области  и ультрафиолете.  А сделано так потому, что только такая компоновка обеспечивает поочерёдную работу спектральных каналов при сканировании. Это требование обусловлено ограниченными возможностями существующей при проектировании прибора системы записи информации: она не могла обеспечить одновременную обработку нескольких каналов. Систему записи потом перевели на компьютер, её проблемы  исчезли. Но переделывать конструкцию прибора и оптическую схему гораздо более накладно, всё это осталось в первобытном, неуклюжем и громоздком виде, нелепом и необъяснимом для современного человека. Остался и лапотный пульт управления, хотя и лишённый некоторых функций.

Кстати сказать, такие важные характеристики прибора, как разрешающая способность и скорость сканирования, тоже делались под возможности древней советской электроники. При повышении любой из этих характеристик резко возрастает поток информации, что опять-таки упирается в возможности записывающей аппаратуры. Поэтому прибор «РФ-4», даже с литерой «М» был медлителен и плохо видел. Его разрешающая способность в пять раз хуже, чем у человеческого глаза. Это в теории. А реально – ещё хуже. Тому причиной – ещё некоторые особенности оптической системы прибора.

Например, в канале видимого и ближнего ИК-диапазона (0.4…1.1) мкм в качестве оптической системы использован просто фотографический объектив «Юпитер». Он рассчитан на поле зрение в несколько десятков градусов, а для поля зрения 5΄, как в РФ-4, он чрезвычайно избыточен, в нём много лишних линз, что ухудшает пропускание. В то же время он совсем не рассчитан на ИК-область, главным образом, по хроматизму, что ухудшает разрешение.  Но Степанов считал пижонством заказывать расчёт и изготовление специального объектива, когда есть готовый.

Наоборот, в канале ультрафиолетового диапазона в качестве объектива была использована одиночная линза из стекла К515. Наверно, это единственное, что подошло из найденного на свалке. Но эта линза, во-первых, не пропускала коротковолновую часть диапазона. Во-вторых, одиночная линза не обеспечивает коррекцию аберраций. Я прикидывал её качество: пятно рассеяния на оси (сферическая аберрация плюс хроматизм) достигало 4 мм, при допустимых 0.3 мм (размер фотоприёмной площадки). Примерно в этой же пропорции ухудшается резкость картинки.

В самом конце темы «Банк» эту линзу заменили внеосевым параболическим зеркалом с алюминиевым, естественно, покрытием. Металлы, как известно, довольно плохо отражают ультрафиолет. Большое значение имеют характеристики защитного (и одновременно – просветляющего) покрытия зеркала, которые специально рассчитываются  под конкретные условия: спектральный диапазон и угол падения лучей; наобум взятое покрытие может оказаться не просветляющим, а затемняющим. Тем не менее, к сканирующему зеркалу в схему ультрафиолетового канала добавили ещё три зеркала (параболическое, и два плоских, компоновочных), неизвестно когда и неизвестно для чего изготовленных. Что теперь ловится фотоприёмником –неизвестно, причём не знает никто. Я предлагал тогда ахроматический объектив из двух линз (кварц и флюорит) и даже сделал его расчёт. Но линзы надо было заказывать в цехе и платить за работу деньги. А Яцыку очень нравилась помоечная психология Степанова, которая помогала экономить: все зеркала тот нашёл в своих кладовых.

Объективы двух ИК-диапазонов тоже представляют собой довольно крутые внеосевые вырезки из параболического зеркала. Такой объектив весьма не прост для юстировки. Но сборку и юстировку оптики Степанов проводил сам, причём все операции проделывал без юстировочной аппаратуры, на глазок: есть сигнал, – значит сгодится. Некачественная юстировка тоже снижает разрешение.

В радиометрических измерениях главной проблемой является точность измерений и достоверность результатов. Сюняев уделял этому большое внимание. В частности, все приборы комплекса «Топаз» имели многосекторный осевой модулятор и такой же геометрии маску. Это устройство позволяет, в том числе, отделить полезное ИК-излучение от излучения элементов конструкции самого прибора, которое в ином случае, попадая на фотоприёмник, может сильнейшим образом исказить результаты измерений. Но платой за такое удовольствие было постоянное затенение половины зрачка и, соответственно, потеря половины полезной энергии излучения. Сюняев полагал, что дело того стоит. Степанов же считал эти метрологические изыски блажью, а потерю половины зрачка – глупостью. Его прибор по замыслу был прост, как лом, а внешне напоминал колодезный ворот: катушка с зеркальными гранями, установленная на вороте перед объективами, чертит строки, а вращением всего ворота делается кадр. В процессе работы прибор калибровался от самодельных моделей АЧТ (абсолютно чёрных тел), обычно в начале и в конце цикла измерений. Ворот имеет осевой размер около метра, а вес, вместе со стойкой – килограммов шестьдесят. Вес всего комплекса, со всеми вспомогательными причиндалами: в старом исполнении – центнера два с половиной; с новой системой регистрации – заметно поменьше, но порядок величины тот же.

Потомки должны знать достижения научно-технической мысли предков. По какому-то недоразумению публикация появилась не в каком-нибудь археологическом издании, а в модерновом «Оптическом журнале». В десятом его номере за 2003 год напечатана статья Степанова и Яцыка: «Четырёхканальный сканирующий радиометр РФ-4М». Нарисована и оптическая схема. Отечественного читателя едва ли чем удивишь, но журнал издаётся и в английском переводе. Пентагоновские аналитики наверняка вывихнули мозги, пытаясь разгадать секрет необычной оптики у новейшей российской разработки, который в статье, естественно, не раскрывается. Видимо, для усиления интриги эта же схема вброшена в научную печать ещё раз: «Оптический журнал», №1 за 2007 год.

Несмотря ни на что, Степанов довёл-таки свой прибор до функционирования. Лом, как известно, почти безотказный прибор, а его метрология обычно не обсуждается. Систему регистрации сигналов на компьютерный диск ему сделали специалисты из сотого отдела. Доработанный прибор РФ-4М стал основным исследовательским инструментом при выполнении темы «Банк». Его раз в год выносили на крышу здания и несколько суток с трёхчасовыми интервалами обозревали полем зрения небосвод. Результаты измерений пересчитывались потом в характеристики фона и были основой содержания ежегодных отчётов по теме «Банк».

Метрологию прибора в процессе измерений, а особенно, расчётов, вспоминать всё-таки приходилось. У расчётчиков иногда получались такие результаты, которые, как говорится, не влезали ни в какие ворота. Они оказывались в вопиющем противоречии не только с известными литературными данными, но и со здравым смыслом. Тогда результаты расчётов подгонялись «под ответ», подо что-нибудь более или менее правдоподобное: волевым порядком корректировались или калибровочные сигналы, значения которых используются при расчётах, или результаты самих измерений, или просто брались результаты измерений из старых отчётов. Проще говоря, цифры брались не с неба, а поближе – с потолка.

Тема «Банк» длилась пять лет и завершилась триумфально. В книге [4], в разделе «Пульс времени», 2005 год, об этом сказано так:

«Успешно завершена фундаментальная (!!) работа в области фоноцелевых исследований (НИР «Банк»), в рамках которой получены новые экспериментальные данные, статистические характеристики излучения различных целей и фонов, созданы их математические модели».

Заранее, ещё до 2005 года, шла активная работа по продлению приятной темы ещё на одну пятилеточку, предполагался шифр «Банк-10» (имелся в виду 2010 год). Работа была долгая и трудная, но всё же к весне 2007 года вроде бы подписаны были в инстанциях почти все бумаги. Однако с приходом на пост министра обороны Анатолия Сердюкова разговоры об этом как-то незаметно затихли. Бывший руководитель налоговой полиции Сердюков, был, как известно, призван в армию для того, чтобы найти, куда впадают финансовые реки военного ведомства. Ничего с тех пор по «Банку-10» не слышно. Наверно нашёл.

Все описываемые события сопровождались перманентными организационными и структурными преобразованиями. Когда я пришёл в 111 отдел, то начальником отдела был Яцык. Отдел же входил в состав 110 отделения, начальником отделения был Филиппов, изгнанный, как уже говорилось, с тепловидения. Но очень скоро Филиппов с небольшой группой сотрудников был отделён, и остался почти совсем не у дел. Он был в давних контрах со своими бывшими подчинёнными, Макаровым А.С. и Ивановым В.П., которые обошли его по службе и последовательно становились директорами предприятия. А, будучи в директорском статусе, они Филиппова демонстративно унижали. Ну и Яцык, скорее всего, тоже подсуетился.

Вслед за этим в отделе 100 произошёл демарш Приходьки. Он подал заявление об отставке с поста начальника отдела, явно блефуя и не собираясь уходить, а просто желая выбить из дирекции какие-то уступки. Но фокус не удался. Директор неожиданно подписал прошение Приходьки. Одновременно он объединил наш 111 отдел с отделом 100, а начальником объединённого отдела сделал Яцыка. Последний к тому моменту на теме «Водопад» доказал свою способность служить и вышел из опалы.

Позднее объединённый отдел сделали отделением 100, состоящим из двух отделов: нашего, 111 отдела и 101 отдела (бывшего отдела 100). Яцык стал начальником отделения, одновременно оставаясь начальником 111 отдела. А на место начальника 101 отдела пришёл Хисамов Р. Ш.

ХИСАМОВ РАМИС ШАРАФОВИЧ

Когда я впервые пришёл в отдел 120, Хисамов уже там работал, не берусь сказать, в каком качестве. Он выделялся среди всех какой-то бабьей, с низким центром тяжести,  фигурой, и бабьей же преданностью своему начальнику. Он целыми днями сидел в кабинете Мухамедярова, преданно смотрел в рот любимому руководителю и преданно кивал. Преданность вознаграждается: Хисамов стал одним из двух аспирантов Мухамедярова, и довольно быстро (1986 год) защитил кандидатскую диссертацию. После этого стал начальником отдела в составе отделения. Врезалась в память картинка: когда Мухамедяров хлопотал с защитой докторской диссертации, Хисамов, как верный оруженосец, всюду таскал за ним неестественно громадный тубус с плакатами. В другом качестве я его не запомнил.

В начале 90-х годов Мухамедяров стал активно хлопотать об отделении своего подразделения от ГИПО  и, в конце концов, добился полной независимости. Его фирма стала называться Институтом аэрокосмического приборостроения (ИАКП). Ни аэро-, ни космических приборов фирма уже не создавала, а просто пыталась эксплуатировать разработки советского периода. Какое-то время это даже удавалось, но со временем – всё хуже и хуже. Закончились всё печально: славный институт был выброшен с территории ГИПО за неспособность оплачивать аренду площадей и коммунальные услуги. Чем сейчас занят Мухамедяров, я не знаю.

Отдел, которым руководил Хисамов, собственных разработок никогда не имел. В результате многочисленных пертурбаций Хисамов стал заместителем Мухамедярова, одним из многих. Безотказно срабатывало непреложное правило: чем хуже идут дела, тем больше заместителей у начальника. Какое-то время он занимался непрофильными делами, какими-то махинациями с дорожным фондом республики. Говорили даже, что у него есть родственники в неких околоправительственных структурах.

Когда республиканский суверенитет загнулся, «пилить» бюджетные деньги стало, судя по всему, намного труднее. Финансовые проблемы в ИАКП резко усугубились. К тому же «за время пути собачка могла подрасти», - когда-то верный и преданный Хисамов слегка заматерел и стал, видимо, заявлять претензии на то, чтобы самому считать деньги. И в результате очень скоро вынужден был собирать чемодан и искать себе место работы. Как раз в это время появилась вакансия в сотом отделе.

Сюняев утверждал, что именно он «сосватал» Хисамова на место начальника сотого отдела. Вернее всего, так оно и было. Их взаимоотношения складывались непросто. А начались сложности с того, что они когда-то давно  одновременно получили квартиры в новом доме. Причём Сюняев, как многодетный отец (у него во втором браке было трое детей), получил трёхкомнатную маломерку, а Хисамов (у него – четыре девки) – две двухкомнатные на одной лестничной площадке. Сюняев считал такое распределение несправедливым и не скупился на его публичную критику. Как и на отзывы о ничтожности заслуг Хисамова и его личностных особенностях, исключающих такие заслуги и, соответственно, какие бы то ни было преференции в квартирных делах. В отличие от него, Сюняева – человека яркого и заслуженного, главного конструктора крупнейшего проекта. Такая любовь не может быть не взаимной.

Но время лечит. Прошло много лет, Сюняев постепенно смирился, по многим объективным и субъективным обстоятельствам утратил свой былой авторитет, состарился и уже вынужден был (жалкая участь любой старости) доказывать свою незаменимость. Нет для этого лучшей возможности, чем поспособствовать своему будущему начальнику в его назначении. Поэтому Сюняев употребил весь свой дипломатический талант и сохранившиеся связи для продвижения Хисамова на означенное место, на место своего начальника, с расчётом на его благодарную память.

Цель была достигнута, но только частично. Хисамов недолго считал себя обязанным, и уже очень скоро Ленар Зарифович в разговоре со мной сокрушался: «Как же я ошибся! Я-то  думал: продвинутый парень, кандидат наук, а оказалось – колхозник. И диссертацию он, оказывается, купил. Ему её сделали за деньги. И я даже знаю – кто, из первых уст знаю. Как я разочарован! Нет более горького чувства, чем разочарование». Так говорил Сюняев.

Про особенности получения учёной степени Хисамовым я слышал и раньше, от других людей. Это общеизвестный факт. И Сюняев, конечно, тоже всё давно знал и сокрушался притворно. Он просто был обижен недостаточной, как он считал, благодарностью Хисамова за свои недавние заслуги перед ним.

А Хисамов с удовольствием вошёл в образ большого учёного. Он, как и каждый начальник отдела,  – член учёного совета института и пунктуально посещает все заседания. Я видел его на открытых заседаниях, связанных в основном, с предзащитой диссертаций. Он любит выступать с места и с высоты своего заслуженного научного авторитета учить соискателей научным подходам в разработке новой техники. Правда, речь у него не совсем академическая: после каждой фразы следует предательское «так сказать». Не чурается морализаторства, но при этом всегда вальяжен, ироничен, снисходителен и великодушен, – учёный мэтр может себе такое позволить. В последние годы он сильно разжирел, и толстая жировая складка на шее особенно усиливает производимое им  впечатление научной фундаментальности.

(голова похожа на перевёрнутый казан).

К концу 2005 года в нашем отделе закончились все темы. Рядовые сотрудники остались без работы. Степанова уволили. Выполнять приборные темы отдел оказался не в состоянии из-за кадрового недокомплекта. А начальник отдела был уже фаворитом у дирекции, он полностью переключился на тематику 101 отдела, его сделали заместителем главного конструктора испанского проекта «Индра». Хисамова сделали заместителем главного конструктора аналогичного отечественного проекта – «Витебск». Идеологию этих работ создавал Приходько. Хороша ли она, или плоха, – но это его работа. Приходько к этому времени уже не был начальником, более того, он серьёзно заболел и, начиная с какого-то момента, полностью отошёл от дел.

Обе темы шли в отделе Хисамова и выполнялись его людьми, но более высоким начальником считался Яцык, он был начальником отделения. Два козла в одной берлоге непременно начнут бодаться, что, естественно, и началось. Два карьериста, они оба пришли на готовенькое, оба собрались въехать в рай на чужом возу. Если таковое и получается, то нечасто. Дирекция, видимо, нарочно создавало коллизию, следуя незыблемому правилу тиранической власти: разделяй и властвуй.

В самом же скверном положении при этом были мы, рядовые сотрудники 111 отдела. Мы вынуждены были подвизаться возле чужой тематики, выпрашивать себе какой-нибудь кусочек работы, что всегда унизительно и противно. Хотя она не была совсем уж чужой: Яцык формально руководил всеми делами, а мы, 111 отдел, были его непосредственными подчинёнными. Но Яцык не пристраивал своих людей, не ставил конкретных задач. Справедливости ради, надо сказать, что он этого и не умеет. Он только смотрел: кто больше кланяется, кто больше клянчит, кто более коленопреклонён, – тот больше ценится и лучше кормится. А кто заподозрен в нелояльности, – того примерно вздрючивают. Надо ли говорить, что я был в числе последних.

Отдел 102

Наконец произошла ещё одна реорганизация. Начальником нашего отдела сделали Филиппова, присвоив отделу номер 102. А бывший филипповский отдел расформировали, в наш отдел вместе с Филипповым перешёл только Овсянников. Структура внешне приобрела более или менее стройный вид: отделение 100 состоит теперь из отдела 101 во главе с Хисамовым и отдела 102 во главе с Филипповым, а над всеми Яцык – начальник отделения.  

Назначение Филиппова – это знак беды, потому что Филиппов – могильщик, теперь уже почти официальный; если он пришёл, – значит дело совсем гиблое.

В отделении тоже не всё гладко. Начиная где-то с 1997 года, сотый отдел во главе с Приходькой считался самым благополучным в институте по финансированию. Но то было время обещаний. Прошло больше десяти лет. Реально ничего работающего не создано. Написаны толстые тома отчётов по НИРам, заключены претенциозные  договоры на ОКР. Но и НИРы, и договоры на ОКР делались второпях, впопыхах, наобум, на основе обещаний умопомрачительных возможностей будущих приборов при использовании современной вычислительной техники. Но вычислительная техника не решает всех проблем.

ДНД

Буквально через пару дней моего пребывания в новом отделе меня вызвал Агибалов  и спросил, не желаю ли я подежурить в ДНД. Дежурить надо было до обеда, потом – свободен. Предложение показалось мне вполне приемлемым, к тому же мне, как новичку, неловко было бы сразу отказываться, и я согласился.

Но у этого события, оказалось, была предыстория.

Надо сказать, что в 1983 году я совершил непростительную для разумного человека ошибку – женился. Очень скоро жена стала энергично взбадривать меня разговорами о том, что денег не хватает. Пришлось искать приработки. Я ходил по выходным в Советский райпищеторг, подряжался на разгрузку вагонов, развозил товар по магазинам или работал на складе. И вот, буквально в последние дни своего пребывания в составе 120 отдела я в очередной раз был на «шабашке». В конце дня мне с напарником была наперёд обещана заманчивая работа – расставлять по ящикам импортное сухое вино на складе, но не в выходной, а посреди недели, в будний день. Такая работа хороша ещё и тем, что кроме оплаты возможна «чумара». Экспедитор или завскладом обычно разрешает после работы взять бутылочку с собой – у них есть допуск на бой. Ещё парочку бутылок можно просто стырить – торговля в убытке всё равно не останется. Поэтому я взял на работе отгул, и в назначенный день мы с напарником пришли на склад. Но работа в тот день по какой-то причине не состоялась, кажется, товар не поступил.

Понурые, идём обратно и дорóгой соображаем, где бы всё-таки поработать. А дорога шла как раз мимо проходной винного завода. Кажется, он назывался «Азервино», то есть, азербайджанское вино. Напарник и предложил: «Давай здесь». А я знал, что здесь за работу платят не деньгами, а натурой, за рабочий день (не обязательно полный) дают пять бутылок «бормотухи» – дешёвого креплёного вина. Поэтому я стал говорить, что мне нужны деньги, а не вино, а он отвечает: « Да продадим здесь же». Это показалось  мне убедительным, и мы зашли в проходную.

В караульном помещении сидел представительный мужичок, цивильно одетый, слегка лысоватый, плотненький такой. К нему мы и обратились, как, мол, тут насчёт работы.  А он как-то уж очень охотно, почти радостно: «Да, будет работа, подходите. А документы у вас есть?». Что-то мне не понравилось в его интонации, и я спросил, с напускным ехидством, но внутренней опаской: «А вы из милиции, что ли, сразу документы?». Он совершенно невозмутимо отвечает: «Да, из милиции, –  и  показывает краснокожую книжицу  в развёрнутом виде, – видите, вон там автобус стоит, пройдите туда, пожалуйста, вас проводят». Тут только мы обнаруживаем, что вокруг нас стоят  несколько крепких мужиков, тоже все  в штатском. Они и ведут нас в автобус.

Автобус был более чем полупустой. Сидели только несколько странных людей с какими-то скучными, отрешёнными лицами. Явно не менты, но и на задержанных, вроде нас, не очень похожи. Подходят ребята в штатском вместе со своим начальником (который лысоватый), автобус трогает, и вот мы едем в тревожную даль.

Автобус подъезжает, однако, к винному магазину. Переодетые менты выходят, и дальше можно наблюдать их работу. Лысоватый, как бы беззаботно прогуливаясь, подходит к заинтересовавшему его гражданину, показывает ему свой документ и что-то спрашивает. Остальные в это время незаметно подходят сзади, перекрывая пути возможного отступления на секунду раньше, чем гражданин оценит ситуацию. И его ведут в автобус.

Кружим далее по всем винным точкам и питейным заведениям Советского района.  К обеду автобус забит до отказа и подъезжает, наконец, к отделу милиции, что на улице Патриса Лумумбы, возле ресторана «Акчарлак».

Здесь с задержанными начинают разбираться. Первая процедура – сотрудник отдела просит дыхнуть в свёрнутый из газеты конус. Потом нюхает из этого конуса, и с теми, у кого определился алкогольный запах, больше не разговаривают,  их сразу отводят в отдельную комнату, точнее, камеру. Говорили, что их потом отправляют на работу в колхоз на 15 суток. 

У остальных записывают паспортные данные и место работы. Если документов при задержанном нет, сведения тут же проверяют, звонят в паспортный стол. Потом звонят человеку на работу и выясняют, где находится сотрудник такой-то. После всех уяснений человека отпускают.

Я остался для выяснений дольше всех. Ко мне никак не могли дозвониться на работу, просто не могли узнать телефона. Такое уже было со мной в справочной службе. Наконец, один милиционер, с которым, как оказалось, мы живём в одном доме, вроде бы меня узнал. После чего я был отпущен.

И вот через неделю, будучи уже в новом отделе, я согласился подежурить в ДНД. Агибалов объяснил, что надо прийти в отдел милиции на Патриса  Лумумбы и обратиться к дежурному.

Когда члены ДНД собрались (кроме меня были ещё человек пять-шесть с разных предприятий), к нам вышел тот самый, лысоватый, плотненький. Он объяснил нам нашу задачу – сидеть в автобусе и представительствовать, ничего другого не требуется.

И вот мы едем по злачным местам района арестовывать праздный народ. Это мы теперь со скучными, отрешёнными лицами. Но мне не очень скучно, я вынужден прятать своё лицо за спинами товарищей, чтобы меня не узнали другие товарищи, которые переодетые. Вот такой был случай. Напомню, дело было летом 1984 года, андроповские времена.

Командировки

За всю свою производственную карьеру я не часто бывал в командировках, если сказать точнее, то очень редко, а если совсем определённо, то два раза.

 Первая была в Ригу. Кто-то из наших озаботился тем, что при работе на самолёте поток воздуха будет нарушать работу модулятора прибора «Топаз-СФ». Поэтому надо это проверить, продуть прибор в аэродинамической трубе. Проблема была явно надуманной. Полагаю, достаточно было просто проконсультироваться со специалистами по аэродинамике, каковые наверняка имелись в КАИ. Но такая простота хуже воровства, если вместо этого можно на халяву прошвырнуться чуть ли не в Европу. Надо иметь также в виду, что дело происходило в начале 1986 года. Это был самый пик горбачёвской антиалкогольной кампании. В это время в Казани, чтобы купить бутылку водки, приходилось брать отгул. Народ истосковался по нормальной жизни. Были веские основания предполагать, что в Риге с этим делом полегче, и можно пожить по-человечески хотя бы недельку-другую.

Поэтому была навешана густая лапша на уши дирекции в обоснование крайней необходимости проверки аэродинамики прибора и организована командировка в Ригу, в институт гражданской авиации (там, в руководстве, были хорошие знакомые  одного из наших сотрудников, которые посодействовали  замыслу).

В командировку на две недели отправились пять человек. Особые специалисты там не требовались, критерий отбора был проще. По праву главного конструктора отбор делал Сюняев, и, по-моему, просто брал самых пьющих. Кроме меня были: сам Сюняев, Каршев, Серёгин и водитель УАЗа Назаров. Прибор поехал на УАЗе, а мы – самолётом до Москвы, а дальше поездом.

Оказалось, в Риге не очень просто с гостиницами. Весь первый день прошёл в поисках пристанища, и, наконец, нам нашлось место только в Юрмале, в гостинице с тем же названием «Юрмала». Меня поселили в отдельный номер с громадным окном во всю стену, с телефоном и душем. Но меня крайне неприятно поразило то, что в номере не было чайника. Не полагалось, европейцы не пьют чай в номере. А для меня утренний чай дороже всех европейских ценностей. Горничная сказала, что чай можно попить в ресторане. Но в моих представлениях чай и ресторан никак не совмещались, а без чаю я тоже не мог.  Поэтому, чайник я всё же арендовал у той же самой горничной, а кипятильник  у меня был, и это решило все вопросы.

Запомнилось, как ранним утром, часов в пять я, по своему тогдашнему обыкновению, побежал на зарядку.  Под очумелые взгляды гостиничных вахтёров, я выбежал налегке на морозную, пустынную улицу. Юрмала – курортный город, здесь и при Советах всё было предназначено для обслуживания порока: немыслимое количество ресторанов, баров, кафе, какие-то маленькие домики-теремки, веранды, террасы, обилие стекла, зеркал, иллюминации. В каждый момент я видел своё отражение в зеркальных витринах, по крайней мере, в пяти ракурсах. Но сейчас было глухое межсезонье, тишина и безлюдье в этот час были абсолютные, там, не как у нас, даже собак нет. Оглушительно скрипя на морозе, я добежал до заснеженного взморья, сделал небольшой круг по пляжу и двинулся назад. Проделав такой моцион, я смело теперь при случае говорю с усталыми интонациями в голосе: «А, Юрмала! Да, плавали, знаем. Ничего особенного, так себе курорт, ни Европа, ни Азия, междометие какое-то».

Наше счастье в Юрмале длилось недолго, меньше суток. Приехала какая-то делегация, делегатам потребовались места, и нас бесцеремонно выперли из гостиницы.

Руководство института нашло нам место в частном секторе, где-то на окраине города. Хозяйка-старушенция зарабатывала тем, что сдавала жильё таким, как мы, бедолагам. У неё был двухэтажный дом, нашей компании предоставлен был весь первый этаж. Но места всё равно всем не хватало, и я, как самый некомпанейский, уходил спать на второй этаж.

Работали мы обычно до обеда, а потом ехали в город запасаться водкой и закуской на вечер. Здесь формально антиалкогольный закон действовал, но спиртное можно было купить совершенно свободно в любом магазине. Некоторое подобие очереди возникало только в час «пик», когда народ шёл с работы. Мне навсегда врезалась в память картина: Сюняев, сидя на переднем сиденье, рядом с водителем, показывает пальцем направление к очередному магазину. Его неуёмная творческая натура, как всегда, не довольствовалась наличным и требовала новизны: он искал водку именно московского завода «Кристалл». В этих поисках прошла большая часть командировки. Я уже не помню, нашли мы «Кристалл»  или нет. Но обычной «Столичной» каждый вечер набирали, как при коммунизме: по потребностям.

У меня есть скверное свойство: я не могу совмещать питие с работой. Если работаю, то абсолютно не пью; если пью, то абсолютно не работаю. Мои товарищи были гораздо более гармоничны. У них вечерняя трапеза плавно переходила в карты, а поскольку я и в карты не играю, то всегда уходил спать первым. Я традиционно очень рано ложусь и рано встаю. Здесь тоже я поднимался раньше всех и, когда спускался на первый этаж ставить чайник, то всегда заставал живописную картину, которая лучше всего иллюстрирует строчку из сказки про золотого петушка: рать побитая лежит. Свет не выключен, но он никому и не мешает, карты разбросаны, водка не допита. Каждый воин лежит в той позе, в какой застал его сон.

 Людей удавалось поднять только обещанием опохмелки. Похмелялись остатками вчерашней роскоши и ехали на работу. Потом всё повторялось, мы ехали искать водку завода «Кристалл».

Я участвовал в пиршестве по полной программе всего один раз. Утром не мог смотреть на еду, в обед тоже, а вечером в городе у меня вдруг проснулся зверский аппетит. И вот картина: я иду по одной из центральных улиц Риги и жру на ходу батон ливерной колбасы. Сюняев долго потом умилялся.

В целом командировка удалась. Всё получилось, как и было задумано. Усталые, но довольные, путники возвратились домой. Я, правда, совсем не помню, чем закончились испытания прибора. Думаю, этого не помнит никто, не за этим мы ехали. Кроме незабываемых впечатлений о цивилизованной жизни, мы привезли целую машину её материальных аксессуаров – дефицитных здесь товаров. Я, в частности, привёз из Риги килограммов двадцать «Гусиных лапок» и «Раковых шеек» (это такие конфеты), детскую одежду и рижский бальзам.

Вторая командировка у меня была в Москву. Это было же где-то году в 90-м, примерно за неделю до Нового года. Сюняев попросил съездить в «Геофизику» за термоусадочными трубками. Это полимерные трубки, которые при нагревании резко уменьшают свой диаметр; они используются при монтаже жгутов. Я задал Сюняеву только один вопрос: «Сколько их?». Он описал в воздухе  ладонями округлый контур в размер большого грейпфрута, как бы показывая предполагаемый объём груза, и сказал: «Ну, килограмма два-три, полиэтиленовый пакетик возьми, и всё войдёт». Жест был такой убедительный, что я сразу согласился и даже не заглянул потом в бумаги, которые мне дали для получения товара.

Когда кладовщица на складе «Геофизики»,  шустро перебирая бумагами, которые я ей вручил, стала таскать на весы бухты этих трубок, я быстро понял, что в показанный Сюняевым объём едва ли уложусь. А она всё таскала и таскала, таскала и таскала. Я начал сомневаться, что это для меня и  спросил её:

– Это что, всё мне?

– Всё тебе, но это ещё не всё. Ты на чём приехал-то?

–      Как на чём, на трамвае.

Она посмотрела на меня с состраданием, как жалостливые русские женщины смотрят на калеку или на дурачка.

На пыльных стеллажах мы нашли «пакетик» из толстого полиэтилена и битком набили его трубками. Получилось килограммов 40 веса и кубометр объёма.

Наслаждаться комфортом курортной гостиницы нам довелось недолго.

Рутинная часть командировки ничем не запомнилось.

Тёмная комната.

Командировки.

Гибкий график.

Брага у Разладова.

Кадры (Каплан и др.). Не знаю, был ли он стукачом, но не вижу в нём никаких противопоказаний к такой деятельности. Это вполне могло быть.

Заготовка сена.

В самом начале 90-х мы готовились к полётам на самолёте-лаборатории ЯК-42Ф, прошли медкомиссию, а, кроме того, нас застраховали. На тысячу рублей каждого. Импортный утюг в нашем магазине «Спорткульттовары» стоил тогда три тысячи рублей. Когда мне случалось заходить в этот магазин, я ловил себя на том, что с опаской поглядываю на эту железяку ценой в три мои жизни.

Единственнный прок от армян только в том, что после их командировок в ГИПО старых дев в нашем общежитии стало меньше, а одиноких матерей, наоборот, прибавилось.

Утро. Надо будить детей и собирать в школу. А дома жрать нечего, нет даже хлеба. Это было то самое время, когда функционеры ГИПО торили дорожку на Канары. Вчерашние парторги легко пережили крушение своих идеалов и быстро прониклись новыми, обуржуазились как-то необычно легко и быстро. Вот это по-настоящему незабываемо. А вам всё о космонавтах поговорить хочется?

ОБЩЕЖИТИЕ

Квартирный вопрос

Я пока что живу в общежитии

Увлекаюсь своею мечтой.

Никакого не сделал открытия,

Но оно, несомненно, за мной

(Из популярной песни)

В общежитие я вселился в первый же день прибытия на диплом. В Ленинграде я жил в студенческом общежитии в Вяземском переулке. Он расположен на Петроградской стороне и идёт параллельно Кировскому проспекту (сейчас он, кажется, переименован). А Кировский проспект – это номенклатурная трасса, по ней тогда возили высоких гостей северной столицы в резиденции на Каменном острове. Поэтому грузовые автомобили по Кировскому проспекту не ходили, и весь поток грузовиков шёл по Вяземскому переулку. Кроме этого, по переулку ходили трамваи. Прямо напротив нашего общежития была трамвайная остановка и светофор. Вся армада грузовиков останавливалась на светофоре, а потом, на форсаже, трогалась с места очень шумно. К этому шуму добавлялся непрестанный звон трамваев.  И всё это почти круглосуточно. В первые дни мне там казалось, что я попал в ад, из-за шума не мог засыпать. Ну а потом пришлось привыкнуть. 

Общежитие там было самого затрапезного, стандартного вида: очень длинный, П-образной формы коридор, в каждом конце которого – кухня, умывальник и туалет.

И вот я в Дербышках, на Парковой, 18. Здесь самый настоящий рай: тихая оконечность улицы упирается в живописный глубокий проточный водоём (бассейн), за которым города уже нет, дальше – лес. Новое двукрылое девятиэтажное здание с лифтами, каждые две комнаты образуют изолированный блок, с туалетом, умывальником и душевой, мусоропровод, холодильник на каждой кухне, телевизор в холле, внутренний телефон в каждом блоке, электрические часы в коридорах тихими щелчками отсчитывают минуты. Тишина, благодать, дубы растут прямо под окном. И приветливая комендантша с очень звонким, задорным голосом. К сожалению, Алла Сергеевна очень рано ушла из жизни, светлый был человек.

Меня поселили сначала в комнату 111, а через день переселили в 24-ую. В ней я живу до сих пор.

В один из первых дней пребывания в общежитии у меня заболел зуб. Я лечил его народными средствами, и даже успел поделиться проблемой с одним из соседей. Вечером того же дня ко мне постучали. Вошла компания парней, человек пять, и один из них, самый рослый, солидно, с расстановочкой так, произнёс: «Мы слышали, ты тут самолечением занимаешься. Так дело не пойдёт, мы будем тебя лечить профессионально». Из сумок тут же было извлечено немыслимое количество бутылок. Гуманитарная акция затянулась за полночь и продолжилась назавтра.

Из той компании здесь давно уже никого не осталось. Тогда молодых специалистов в ГИПО каждый год приезжало очень много. Но задерживались здесь немногие. Большинство уезжало, отработав три года, как требовалось условиями распределения. На их место приезжали другие.

Через несколько дней ко мне подселили двух вновь прибывших молодых специалистов. Это были выпускники Белорусского университета, биофизики, оба белорусы, Юра Завистович и Саша Разладов. Завистович – типичный интроверт, замкнутый и скрытный. Разладов – наоборот, открытый, общительный, немного простоватый. Они приехали уже не на диплом, как я, а уже после защиты, уже на работу. Завистович был направлен в 120 отдел, в сектор 125, начальником которого был тогда Алеев Р.М., а Разладов – в «директорскую», 191 лабораторию, под начало Москаленко Н.И.

И один, и другой очень прилично выпивали. Но у Разладова это было только за компанию, а Завистович имел явную предрасположенность к злокачественным формам алкоголизма – пил как в компаниях, так и в одиночку. Причём он никогда не покупал спиртное по одной бутылке, – всегда набирал целую сумку и составлял бутылки в самый верхний отсек шкафа. Утром я нередко просыпался от скрипа половиц. Это значит, уже встал Завистович. Он вставал с постели, и долго-долго, ещё не одевшись, топтался на месте, как бы с трудом соображая, куда он попал, и как раз стоял при этом на самой скрипучей половице. Потом у него в голове что-то срабатывало, он брал стул, подставлял к шкафу, забирался на него, доставал с верхней полки бутылку «чернил» (это то же, что «бормотуха», см. выше) и осушал её прямо из горла, не слезая со стула. После этого переводил дыхание, ещё какое-то время задумчиво стоял на стуле, потом слезал, и в своей манере, очень медленно, раздумывая над каждым шагом, начинал одеваться, чтобы идти на работу.

А от Разладова к нам иногда приходили гости. Это происходило тогда, когда команда от их отдела дежурила в ДНД, под руководством Меерсона Л.Л. Пункт охраны порядка находился  почти рядом с общежитием. Члены ДНД, придя на дежурство, отмечались в этом опорном пункте, потом собирались у нас в комнате и сразу садились выпивать (правда, сам Меерсон никогда не был). Дежурство проходило очень весело, в оживлённых дискуссиях на все темы, и заканчивалось поздно ночью. Контингент был очень эрудированный, и я, признаюсь,  с удовольствием  вслушивался в их споры.

Случалось, что кто-то не в состоянии был вообще покинуть свой пост и оставался «дежурить» всю ночь прямо на полу. А один раз был такой случай, что все вроде бы разошлись, но осталась чья-то верхняя одежда и сапоги. Выяснилось потом, что один народный дружинник ушёл домой, забыв одеться, в одной рубашке и вязаных носках. Дело же было зимой, и на улице стоял тридцатиградусный мороз. На другой день его жена приходила за одеждой.

А по утрам после таких дежурств я собирал по всем углам повязки, с крупной надписью белым на красном «ДНД», и складывал их в тумбочку. На следующее дежурство члены ДНД  приходили  с новыми повязками, и, в конце  концов, у меня скопилась целая тумбочка этих повязок.

Примечательно, к этой компании принадлежали  два будущих директора ГИПО – Макаров и Иванов. Макарова я на дежурствах не помню, он, видимо, стеснялся, уже предвидя свою карьеру. А Иванов точно был.

Соседняя комната блока, меньшая, какое-то время пустовала. А однажды прихожу с работы и слышу, что там кто-то есть. Стучу, захожу. Сидит парнишка с дамой, она уже почти не в чём, пьют водку. Он представляется: «Боря, теперь ваш сосед». Приехал из Новосибирска, по направлению, работает в отделе 110. Потом мы стали его звать Боб. Парень оказался очень своеобразный. Он имел совершенно гипнотическое воздействие на женщин, очень любил, как он говорил, «пообщаться» с ними.  За короткое время у него в комнате (с ночёвкой, конечно) перебывала едва ли не половина женского состава общежития. Мне не раз приходилось носом к носу сталкиваться в прихожей или в умывальнике с дамами, вышедшими из его комнаты в самом роскошном женском наряде, то есть, вовсе без оного. С некоторыми при встрече раскланиваюсь до сих пор.

Интересно, что мы жили в комнате втроём, а он жил всё время один, и к нему никого не подселяли.

Были у Боба и странности: в сильном подпитии впадал в истерику, плакал и кричал, что он еврей, но он в этом не виноват. Хотя никто его в этом не винил.

Как-то раз пришёл человек, представился почтальоном и спросил: «Ваш сосед когда-нибудь дома бывает? –  имея в виду Боба, – денежный перевод вручить не могу». А я точно знал, что он и сейчас дома. Мы вместе с курьером стучали ему в дверь, кричали, что пришёл перевод. Курьер при этом держал в руках толстенную пачку червонцев – сумма по тем временам немыслимая. Молодой специалист получал в аванс таких красненьких штучки четыре. Но Боб так и не открыл дверь и не отозвался. Позднее я спрашивал у него, почему он не хочет получать перевод. А он сказал, что это приходили за ним из милиции. Я так и не понял, что всё это значило. Из милиции приходят в лучшем случае с дубиной, а не с пачкой денег.

Замечаю, что Боб пьянствует чаще всего не по выходным, как все остальные, а среди недели, и на работу не ходит. Спрашиваю: «Боб, ты почему не на работе?». Отвечает: «Я на больничном». – «А что у тебя болит?». И он делится со мной секретом, как получить больничный в любое время. Тогда в поликлинике был такой порядок: к больным в очереди к терапевту выходила медсестра и вручала градусники первым в очереди, чтобы не тратить время на измерение температуры во время приёма. По схеме Боба, для первой симуляции приобретается градусник в аптеке. Перед походом к врачу надо нагреть его до нужной температуры и взять с собой. Потом градусник медсестры забрать себе, а свой, предварительно нагретый, предъявить врачу. Повышенная температура – это достаточное основание для получения больничного. Через какое-то время можно всё повторить, только градусник покупать уже не нужно.

Ещё одной странностью Боба стало то, что он уехал, не отработав положенных трёх лет, каким-то образом сумел открепиться существенно раньше времени.

Завистович уехал, отработав три года. От него остался интересный дневник. Он записывал свои занятия на работе по дням. И каждая рубрика в этом дневнике всегда заканчивалась одними и теми же словами: «…для кандидатской диссертации начальника сектора Алеева Р.М.».

С Разладовым вышло иначе. Он попался (в одном из семи значений этого слова) и, по простоте своей, женился. Семейным в общежитии проживать не полагалось, но деваться им было некуда. Эта двусмысленность обычно разрешалась неформальными договорённостями. Можно было уговорить кого-то обменяться местами с одним из супругов, и в результате некоторой комбинации семья оказывалась в отдельной комнате. Но это не всегда получалось. Администрация института тоже с этим активно боролась. Супругов пытались разогнать по своим комнатам, выселить, кто не прописан, выносили вещи и опечатывали комнаты, подселяли вновь прибывших в занятую семьёй комнату. К этим акциям подключали комендантов, и вся грязная работа доставалась им. 

Разладовы просто заняли пустующую к этому времени комнату в нашем же блоке, меньшую по размерам, так называемую «двойку».  К ним тоже не раз приходили коменданты и требовали освободить помещение. Ну и все вышеназванные действия тоже имели место.

В день выписки жены из роддома Разладов исчез. Мне слышно было, что всю ночь он не спал, бродил по коридору, что-то бормотал. А утром не пришёл на условленную встречу с тёщей, после чего они предполагали вместе ехать в роддом. Не появился он и на второй день, и на третий. Его тёща пришла ко мне и устроила мне допрос с пристрастием. Она была уверена, что зять намеренно устраивает ей и её дочери подлянку, а я – в сговоре с ним, поэтому не верила ни одному моему слову.

Через неделю мы, его товарищи, подали заявление в милицию о пропаже человека, а ещё через несколько дней пришло известие от его родителей, что он обнаружился в Минске, бегал по платформе на вокзале и кричал: «Не мой ребёнок!». Потом Разладов написал мне несколько писем уже из психиатрической больницы. А потом два раза приезжал.

Я до сих пор убеждён, что до психушки этого парня довёл исключительно морально-психологический террор со стороны администрации института. Это же был совсем молодой человек, без жизненного опыта. Сразу после школы поступил в университет, а после его окончания не проработал и трёх лет до описываемых событий. Конечно, он не выдержал столкновения с командой прожжённых жилищно-коммунальных бюрократов, возглавляемых тогда Бекетовым Ю.Е.

Юрий Евгеньевич Бекетов занимал должность с лапидарным названием: «Заместитель директора по общим вопросам». Заместитель директора, «выросший из техников», как писали в газете «Луч». Распределять квартиры и комнаты в общежитиях вполне логично был поставлен человек с невостребованным средним образованием, хоть и в ранге заместителя директора института. Для этой  работы не нужно ни квалификации, ни особых способностей, но она таит в себе множество коррупционных искушений. Поэтому на такие места обычно ставят людей, не склонных к сильным моральным терзаниям по поводу неизбежной потери искушаемой невинности, а лучше –  уже без таковой. Иначе они просто не смогут работать. Бекетов благополучно проработал много лет.

Именно Бекетов организовывал травлю семейных в нашем общежитии. Мне тоже пришлось пройти через всё, на чём сломался Разладов. И несколько раз бывать у Бекетова на приёме, а также на приёме у директора, где Бекетов присутствовал.

Первый раз я просил переселиться из «тройки» в «двойку». Это было уже тогда, когда белорусы уехали. Я остался в «тройке» один, но понимал, что так долго продолжаться не может, ко мне обязательно подселят, причём двоих (что очень скоро и случилось). Поэтому, лучше считалась «двойка», где надо в худшем случае адаптироваться к одному товарищу, и больше шансов стать единственным обитателем комнаты. К тому времени я отработал почти три года и  имел основания рассчитывать на мелкие жилищные преференции. Тогда основная масса молодых специалистов больше, чем на три года, здесь не задерживалась.

Свободное место в «двойке» я заранее присмотрел, согласовал всё на уровне жильцов и пошёл к Бекетову на приём. Он просто не воспринял меня всерьёз и с глумливыми  шуточками отказал. Не было у меня формального права ничего требовать, а неформальный разговор был издевательски коротким.

 Мне же при этом посещении больше всего запомнились безразличные, тусклые, отсутствующие глаза третьего участника разговора, Функ Лидии. «Как у дохлого налима», – подумалось   мне тогда. Почему именно у налима? И почему дохлого? Могу пояснить свои ассоциации. Когда я  ещё жил в родительском доме, в тверской деревне, то каждой осенью или в начале зимы, после наступления морозов,  ходил на необычную рыбалку: на замёрзшей старице  вырубал из-под молодого  льда задохнувшихся рыб, пока они ещё свежие, для наших  кошек.  А первыми всегда задыхались именно налимы – самые нестойкие к недостатку кислорода. Поэтому я и знаю, какие выразительные у дохлого налима глаза.

Лидия Антоновна Функ присутствовала на приёме как представитель профсоюза, она была председателем жилищно-бытовой комиссии профкома.  Злые (но очень осведомлённые) языки утверждали, что эта девушка общалась с  Бекетовым гораздо более плотно, чем того требовала её общественная должность. Общаться с ним в любой мере она, конечно, имела право, но профкомовское поручение ей состояло не в этом. Профкомовская миссия обязывала её быть на моей стороне и противостоять администрации, в данном случае в лице Бекетова, такова идея профсоюза.  Но она не помнила об этом и открыто изменяла нашей классовой солидарности; более того, она  как бы даже  не понимала,  зачем она в кабинете  у своего «папика» при посторонних. И я был немедленно выдворен.

Почему же коммунист Бекетов был так «принципиален»? Опыт развитого социализма показал, что распределение любого дефицита  часто вырождается  в специфический социалистический рынок: бесплатно только родным, а так же блатным да их родным,  остальным – по договорённости. Тем более, если на раздаче – практичные дяди, давно уже выросшие из наивных техников. А я, святая душа, пришёл на этот рынок, как в собес: и сам никто, и звать никак, но с пустыми и чистыми, как у чекиста, руками, всегда готовыми лишь расписаться за бесплатный сыр. Щас!

Зато всевозможные ГИПОвские начальники уже тогда, в начале 80-х, как-то умели уговорить Бекетова поселить  в общежитие своих хороших знакомых, родственников, блядей, связанных с предприятием только чувствами своих покровителей. В отдельные комнаты. А молодые специалисты, для которых и предназначено общежитие, жили в тесноте и обиде. Многие живут так до сих пор, уже не такие молодые.

В начале 90-х процесс принял совершенно безобразные масштабы. Как  только освобождалось место (а освобождалось тогда много, иногородний народ из суверенной республики разбегался), – сразу втыкали кого-нибудь со стороны, из блатных. Или – по договорённости. А те часто даже не жили здесь, а просто держали площадь или сдавали за деньги (сейчас, дождавшись приватизации, сдают на законных основаниях или продают по рыночным ценам). Других поселяли целыми семьями, в отдельные блоки. Например, начальник ЖКО ГИПО Калинина Т.И. поселила сюда весь свой семейный выводок из трёх поколений. Тогда общежитие ещё официально именовалось общежитием молодых специалистов, но ни молодых, ни зрелых специалистов в этой семейке никогда не водилось, а семейным жить в общежитии вообще не полагалось (Калинина долгое время проводила этот запрет в жизнь, пока дело касалось других). Таких примеров можно привести много.

 В то же время законным молодым специалистам  «расширяться» не давали. Это делалось злонамеренно и руководством института, и, потом, администрацией посёлка. У чиновников в ходу была паскудная ссылка на закон: «Тебе положены 6 квадратных метров, тебя обеспечили по закону, а сверх этого тебе никто ничего должен» (понятно, что к блатным это не относилось). Но даже иезуитский Жилищный кодекс устанавливал только минимум, остальное – по возможностям, на усмотрение тех же чиновников. А они ссылались на закон, чтобы торговать своими «усмотрениями», даже при советской власти. Когда же в стране объявили рынок и пришёл «час негодяев» – они как в сказку попали.  

Насколько помня, у нас в следственных изоляторах норматив – 4 м² на человека. Европейский  «Комитет против пыток» требует для СИЗО норматива 7 м² на человека. То есть, обитателей общежитий наше государство приравнивало к подозреваемым в разбоях и убийствах. Большая разница только в том, что в СИЗО сидят ограниченное время, а в наших общагах живут иногда всю жизнь. Помнится, когда развалилось общежитие на улице Ершова, то для его обитателей построили… новое общежитие, только потеснее прежнего, в полном соответствии с нормативами. Если следовать этой логике, то, по известной программе ликвидации ветхого жилья в Татарстане, для обитателей трущоб надо было строить новые бараки. Но трущобников наши власти считали полноценными людьми. Так же как и алкоголиков, спаливших по пьянке свои жилища. Их временно поселяли в общежитие (и у нас такие были), а через годик-другой им предоставляли жильё не хуже сгоревшего, таков, будто бы, закон. А исконные обитатели общежитий считались недочеловеками; это почти официально так считалось и властями всех уровней, и руководством института. Только слово вслух не произносилось.

Сейчас по центральным каналам телевидения прошёл сюжет о выселении из квартиры в Москве злостных неплательщиков – супругов Гуляевых. Сказано, что они никогда нигде не работали и никогда не платили за квартиру, пьют, лишены родительских прав, задолжали не только за квартиру, но и по выплате алиментов детям. Расправились с ними  сурово – выселили в общежитие, в только что отремонтированную комнату площадью 19 м², на двоих. А у нас даже непьющие «уважаемые жильцы» (как их кличут обычно городские и ЖЭКовские начальники) имеют 6 метров на рыло, а ремонт делают сами.

 Мне не раз приходилось общаться с юристами по жилищным делам. И каждый раз я наблюдал у моих собеседников одну и ту же мимическую метаморфозу: заинтересованное оживление на лице адвоката в предвкушении заказа вдруг сменяется неимоверно кислым выражением, как только он узнаёт, что его клиент – из общежития. Адвокат знает, что общага – это правовая лакуна, резервация, где узаконено поражение в правах, что здесь единственный правовой критерий – 6 м²,  и адвокату здесь делать нечего.

 Этот фактор много лет служил чиновникам «железным» аргументом против отмены у нашего дома статуса общежития и перевода его на условия договора социального найма с возможностью приватизации – не выдержаны санитарные нормы. Чиновники их нарочно «не выдерживали», почти не скрывая мотивации: «Это наша корова, и мы её дóим». И они доили, и жрали, и стояли за это до последнего.

Когда на место мэра Казани  пришёл Метшин вместо Исхакова, то одарил своим благодеянием самых обделённых  подданных, – статус общежития отменил и разрешил приватизацию. Нам повезло, что ему, в отличие от Исхакова, политический выигрыш от этого жеста показался (возможно, только показался) дороже, чем благодарное чавканье чиновных мародёров вокруг  общежитий. Но многие в бывшей общаге так и остались при своих шести м², остальное предлагается теперь купить по рыночной цене. Зато другим просторное жильё  досталось намного дешевле: просто за дружбу с ГИПОвскими начальниками, или их секретаршами, или по родству, или за взятки.

Второй раз я был у Бекетова на приёме уже в конце 80-х. Я по-прежнему жил в «тройке» 24-го  блока, но уже с женой и двумя детьми. Я к этому времени не сошёл с ума, как Разладов, но выдержать пришлось всё то же самое, только намного дольше. Становилось уже ясно, что общежитие – это моё последнее пристанище. Поэтому, когда в блоке освободилась «двойка», я пошёл на приём к Бекетову с надеждой, что он тоже всё понимает. И сразу понял, какой я неисправимый оптимист, идеалист и романтик. Бекетов, выслушав мою просьбу, от изумления и негодования покраснел, выпучил глаза и заорал: «Да ты что, чуть ли не квартиру хочешь?». Напомню, что я прибыл в институт по направлению, в качестве молодого специалиста, под гарантии государства на внеочередное получение жилья. К данному моменту отработал уже почти десять лет, занимал с женой и двумя детьми одну комнату, спал на полу. И вот оборзел настолько, что захотел «чуть ли не квартиру» (речь же шла о дополнительной комнатке в 9м²). Особенно умиляло это «чуть ли». Я захотел даже не того самого, а чуть ли не того, что несостоявшийся техник всегда имел как само собой разумеющееся.

В тот раз Бекетову помогала не профкомовская дама, а что-то вроде секретарши. Она сидела с ним в одном кабинете и присутствовала при разговоре. Не знаю, заменяла ли она Лидию Функ по всем позициям, но опять свита играла короля. Помню её брезгливо-презрительный взгляд на меня: пришёл какой-то козёл и досаждает её любимому шефу своим жилищным геморроем. Это была та самая дамочка, которая потом вместе с собственной мамой расчленила топором собственного сына (дербышинские знают эту жуткую историю, был даже сюжет по местному телевидению). Очаровательная семейка. Что и говорить, умел Юрий Евгеньевич подбирать себе кадры. Почему и стал заслуженным работником жилищно-коммунального хозяйства.

Где-то на разгоне горбачёвской перестройки Бекетов уже более определённо  въехал в рынок – «засветился» в громком скандале, в котором участвовали многие известные функционеры ГИПО едва ли не первого ряда, во главе с Э.Р. Митропольским, бывшим тогда главным инженером. Они нашли способ обналичивать материальные ценности предприятия. Схема была проста и наивна, как телячье мычание: списывалась новая аппаратура и продавалась через магазин-салон «Приборы» (по другим сведения – через «Юный техник»). Сейчас, когда воруют по-крупному, с такой мелочью ни один приличный чиновник связываться не будет. Но тогда это были весьма прогрессивные  рыночные новации. А первым всегда нелегко. Инициативы  оказалось немного преждевременными, и «их последствия, к несчастью, явны стали». Митропольский в результате вылетел из своего кресла. Но ушибся не смертельно, – его сделали каким-то начальником в технологическом отделе. Остальные отделались лёгким испугом.

Когда смотришь на жуликоватую физиономию Митропольского, то сразу понимаешь, что физиогномика –   точная наука: на морде написано больше и честнее, чем в любой характеристике. Но надо отдать ему  должное: в его времена главный инженер был не старшим сантехником, как сейчас, а вторым человеком на предприятии.

В 1994 году Митропольский снова всплыл – стал директором опытного завода. Но ненадолго. Как только там появились большие деньги, его пнули и оттуда. На кормление Макаров посадил своих, сравнительно молодых и голодных обитателей «тараканьей банки», которые остались не у дел, поскольку любимое детище Мирумянца (спектроскопия и атмосферная оптика) в ГИПО загнулось. И вот вчерашние синоптики вдруг стали корифеями тепловидения. С тем же успехом первая дева российской политики Валерия Новодворская может стать, например, инструктором по Камасутре. Она тоже не сможет всё испортить и как-нибудь справится, а пострадают только будущие поколения, да и они этого даже не поймут.

Говорили тогда, что чуть ли не единственным в директорском окружении, кто не замешан  афере со списанием приборов, был заместитель директора по кадрам и режиму Трифонов Михаил Петрович, за что и поплатился больше всех – был отправлен на пенсию сразу, как подошёл возраст. В отличие от активных  фигурантов дела, которые работают до сих пор, хотя они давно уже ветераны даже среди ветеранов. В официальных летописях Трифонов упомянут всего дважды, бегло, в перечисленческом ряду: в [1] на странице 40, сначала среди бывших председателей профкома, потом – заместителей директора по кадрам и режиму.

Насколько современные российские законы циничны, настолько советские были лукавы (уже приведён пример про 6 квадратных метров). А впервые я столкнулся с этим на военной службе. Кто служил, тот знает, что в принципе на действия начальства в армии можно жаловаться. Во время строевого смотра вдоль строя проходит адмирал, и каждый, мимо которого он в данный момент проходит, должен, во-первых, представиться, а потом произнести фразу: «Жалоб и заявлений не имею». Или имею, дескать,  такие-то и такие-то жалобы или заявления.  Но в уставе к этому положению было одно очень маленькое уточнение: запрещается жаловаться на трудности и лишения воинской службы. Нетрудно догадаться, что под это уточнение можно подвести любую жалобу, что, естественно, и делалось. Даже если тебе на службе оторвали ноги, заодно с половыми органами (как тому несчастному солдатику из роты обеспечения Челябинского танкового института), то и это по советским уставам можно было интерпретировать как лишения воинской службы. Жаловаться не на что.

В Постановлении правительства «О гарантиях и компенсациях лицам, перемещённым в другую местность по служебной необходимости», под действие которого подпадали и молодые специалисты, тоже была маленькая оговорочка: не устанавливается конкретный срок, в течение которого названные лица должны быть обеспечены жильём. Можно было прождать сорок лет, это всё равно называлось «вне очереди», и всё было по правилам. Это развязывало руки бюрократам всех уровней, директорам, всевозможным бекетовым. Можно было беспредельничать как угодно, не нарушая законов и правительственных постановлений. Что, разумеется, и происходило. В первую очередь обеспечивались жильём любовницы, родственники, друзья, знакомые. Например, упомянутая выше Функ Лидия жила не в общежитии, хотя в то время холостых девок даже в очередь на жильё не ставили.

А те, что «вне очереди», таковыми и оказывались. До них очередь не доходила.

Нарушения тоже запросто сходили с рук. Когда я пытался по прибытии встать в очередь молодых специалистов на жильё (она считалась льготной, это то самое «вне очереди»), мне было отказано на том основании, что холост, такие не считаются. В общую очередь тоже не ставили по той же причине. Когда женился, то по льготной очереди опять отказали: три года прошли, ты уже не молодой специалист, свободен. Я стал выяснять, как такое возможно. Ведь есть же Постановление правительства на этот счёт, в котором нет никаких ограничений по семейному положению. «Профком решил»,– сказала мне девушка в совете молодых специалистов. Иду в профком, задаю те же вопросы председателю профкома Поташову. Он разводит руками, не можем, дескать, всех подряд ставить в очередь, народу до хрена, а квартир мало. Меня это не убеждает, это же не причина нарушать Постановление правительства. Решаю сходить к юристу.

Юристом предприятия была тогда Дедюхина Эмилия Николаевна. Она –  жена Дедюхина Евгения Фёдоровича, человека, в ГИПО более чем известного.

 

Дедюхин Евгений Фёдорович

Первый заместитель директора. Я застал его в должности начальника опытного производства, а до того он был начальником патентного отдела. Уже в этой должности он отличался способностью подфартить более высокому начальству. Того же всегда требовал от подчинённых. Примечательный эпизод: когда во вновь изданном телефонном справочнике предприятия обнаружилась опечатка, – в написании должности Дедюхина было пропущено слово «первый», то по его настоянию был перепечатан весь тираж, а первоначальный уничтожен.

Сейчас у него аскетическое  лицо праведника, а в молодости он был стилягой; было такое эпатажное молодёжное движение на рубеже 50-х –  60-х. Главным атрибутом стиля был вызывающе богемный образ жизни, а во внешности –  очень узкие по всей длине брюки, большие яркие галстуки с рисунком, тёмные очки, широкоплечие пиджаки в яркую клетку, ботинки с толстыми подошвами, вычурные причёски и т.п. Основным контингентом движения стиляг была тогдашняя «золотая» молодёжь, т.е., дети влиятельных родителей  из очень обеспеченных семей. У них всё было, но им, как водится, хотелось бóльшего.

Дедюхин - герой нашумевшей в своё время скандальной публикации в местной прессе о так называемой «заячьей норе», то есть, нехорошей квартирке, на которой эти самые стиляги предавалась среди прочего и тому, что в старину называлось свальный грех, по-современному -  групповуха.  Много позднее, уже в перестроечное время я слышал от близких к этой истории людей разъяснение, что на самом деле это была форма протеста прогрессивной молодёжи против тоталитарного строя.

Эманацией стиляжного движения стали фарцовщики 70-х. Я помню, когда учился в Питере, как эти назойливые проныры с вороватыми глазами, обязательно – в джинсах с головы до пят, шастали по студенческому общежитию; диски, джинсы, шмотки, Макаревич, «Машина времени», шмотки, джинсы, диски   – вот новые идолы социального авангарда тех лет. Именно в это время и где- то совсем недалеко первые аферы проворачивал юный Чубайс; он, как известно, здесь же, в Питере, спекулировал цветами. А  потом эта шушера  пришла к власти. Канонически подлое сословие выстроило страну под своё понимание правильной жизни. То самое, что имеем сейчас. Циничная ухмылка Чубайса стала единым символом вчерашних фарцовщиков и позавчерашних стиляг.

 Запомнилось почему-то, как на одном из совещаний по «Водопаду» Евгений Фёдорович очень жёстко, «с нахмуренным лицом и волей непреклонной» требовал от участников разгоревшейся дискуссии «соблюдать приличия». Он известен также своей нетерпимостью к пьянству. Давно замечено, что лучшие праведники получаются из бывших грешников.

За Дедюхиным устойчиво, много лет, держится репутация самого денежного человека ГИПО. И в том смысле, что он распоряжается самыми большими деньгами, и в классическом смысле – имеет для себя. Говорили, что Дедюхин получил миллион рублей в качестве отпускных. Это в 2005 году. Почему-то слухи на эту тему особенно любят именно Дедюхина. Я вынужден довольствоваться слухами, потому что первое, что сделала дирекция института при переходе к рынку, – закрыла информацию о своих доходах. Впрочем, этим слухам можно верить, сведения идут от программистов, обслуживающих бухгалтерию. Они имеют доступ к данным об официальной зарплате всех сотрудников. Но только официальной. Реальные доходы считают без программистов.

 А в сентябре 2006 я слышал уже  сумму в миллион шестьсот тысяч. Считай, то же самое, что в предыдущем году, с поправкой на реальную инфляцию. Рядовым сотрудникам индексацию, правда, не делают, даже на официальную цифру инфляции. Но в компании с Дедюхиным и К° наша средняя зарплата всё равно хорошо растёт и уже составляет около 6000 рублей.

Совсем недавно из надёжных источников стало известно: прошедшая финансовая комиссия установила, что официальный доход первой десятки самых старательных работников  ГИПО равен суммарному доходу оставшейся тысячи рядовых трудящихся. Наша дирекция, тем не менее, очень гордится своими достижениями в области социального партнёрства. Она была даже отмечена в этом то ли своим вышестоящим начальством, то ли профсоюзным, то ли тем и другим вместе, висело поздравление на доске объявлений возле проходной.  

Социальное партнёрство особенно умилительно выглядит в столовой. Все наши начальники из директорской обоймы, та самая десятка, не намного беднее Дедюхина, но кушают в одном зале с низким сословием,  и не просто, как социальные партнёры, а ещё проще: как бомжи в богадельне – бесплатно. У них похлёбка – благотворительная, за счёт предприятия; возможно, и за обедом они любят поговорить о приличиях. Остальные платят.

Интересно, что как раз накануне отпускного дедюхинского бенефиса в 2006 году  один наш сотрудник обращался к руководству института с просьбой оплатить покупку CD-диска на выставке военной техники и вооружений, с подробной информацией об этой самой технике (около 300 рублей; покупка была не ради любопытства, информация нужна для работы). Но получил отказ с обоснованием: у предприятия нет денег.

Дедюхин и сейчас, в свои годы, самый щеголеватый «юноша» ГИПО

Дедюхин такой же мне социальный партнёр, как «заячья нора» – тверскому колхозу «Дружба»; к тому же  он уже тогда был близок к администрации института. А жена от мужа, как говорится, недалеко падает. Поэтому особых надежд на разговор с Дедюхиной  у меня не было. Но всё-таки хотелось услышать комментарий юриста.

Эмилия Николаевна совершенно неожиданно меня горячо поддержала: «Мы считаем, что профком не прав, мы всегда возражали против дискриминации по семейному положению, боритесь, мы вас поддержим». Я был растроган до глубины души: «Какие замечательные люди у нас работают! А я так плохо обо всех думаю, какой же я, всё-таки, нехороший человек». Сразу звоню Поташову и радостно сообщаю ему, что юристы меня поддерживают, а посему он должен изменить своё ошибочное мировоззрение и, как председатель профкома, всячески содействовать моей постановке в очередь молодых специалистов, причём по моменту прибытия, а не с сегодняшнего дня.

Но профсоюз не даром наши взносы кушает, его на такой жёваной мякине не проведёшь. Поташов позвонил мне на другой день и сообщил, что на самом деле наши юристы поддерживают его, председателя профкома, а не меня, и я не должен просить лишнего. Сразу звоню Дедюхиной и прошу её: «Эмилия Николаевна, Поташов не врубается, позвоните ему, пожалуйста, скажите то, что мне вчера сказали». А в ответ слышу: «Видите ли, вы меня вчера немножко не так поняли »...

М-да, поторопился я себя казнить: хороший я человек, только тупой очень. А это не порок, это несчастье.

Несколько позднее председатель совета молодых специалистов ГИПО Женя Шишов говорил мне в неформальной беседе, что с этим вопросом он ходил на приём то ли к судье, то ли прокурору района, и тот задал ему свой вопрос: «Кто, говоришь, у вас директор? Мирумянц? Не-е, ничего не получится».

Вернёмся к нашей общаге. На какой-то очередной попойке, дело было у наших соседей, в комнате 23, обращаю внимание на очень рослого, очень молодого, лет восемнадцати, человека с какой-то блуждающей ухмылкой на лице, который чаще всего произносил слово «гомик», о ком бы ни говорил.  Помню, даже спрашивал потом у хозяев комнаты: «Где вы этого придурка откопали?».

 Через пару дней жилищно-бытовой совет под руководством Шмагуна Валентина Борисовича созывает собрание. Нам представляют этого великорослого детину и сообщают, что это теперь наш воспитатель. Воспитывать, стало быть, нас будет. Он, разумеется, никогда нигде не учился, а «воспитуемые» у него были почти исключительно с ВУЗовскими дипломами и абсолютно все старше его, некоторые примерно вдвое. Говорили, что это протеже или даже родственник Бекетова. Ему дали отдельную жилую комнату, а кроме этого, «рабочую» комнату, куда он поместил музыкальную аппаратуру и гремел на ней целыми днями или болтался по посёлку. Его «рабочая» комната была рядом с моей, поэтому мы довольно часто пересекались, и буквально при каждой встрече он пытался стрельнуть у меня денег, причём  запросы у него были скромные, он спрашивал всегда почему-то «рубля полтора».

Через какое-то время Шмагун не поладил с воспитателем и решил изъять у него музыкальную аппаратуру, но тот запер её в рабочей комнате и не давал. Я был приглашён в качестве одного из понятых для вскрытия комнаты и изъятия аппаратуры. Операция была успешно проведена, но воспитатель написал заявление в милицию, что вскрыта его жилая комната (именно жилая, а не служебная), при этом исчезли 100 рублей денег. Видимо, это было для него предельное число, до которого он умел считать. А как раз накануне он спрашивал у меня очередные «рубля полтора». Несмотря на очевидное враньё заявителя, приехал наряд милиции и всех нас (Шмагун, слесарь, который осуществлял вскрытие и все понятые) повязали, как бандитов, отвезли в отделение милиции и стали по очереди, по одному допрашивать. Часа через два в отделение пришёл Бекетов. На нас всех только глянул мимоходом, бросив скороговоркой: «Сейчас вас отпустят», - и прошёл в кабинет начальника. Милейший человек, облагодетельствовал, нас действительно отпустили.

 

Клуб семи муз

МЖК

В начале 80-х в контексте жилищных проблем замелькала новая аббревиатура –  МЖК (Молодёжный Жилой Комплекс). Это примерно то же самое, что «народная стройка», только с возрастным цензом, для молодёжи. Перед тем, как получить квартиру, человеку предлагалось временно бросить свою основную работу и стать строителем на возведении собственного дома. На  «взрослую» народную стройку претенденты выдвигались из числа очередников, близких к первым позициям в очереди, а молодым, в формате МЖК, предлагалось побороться с нуля.

Была создана балльная методика соревнования. Чтобы получить направление на стройку, надо было войти в группу лидеров по набранным баллам. В баллах оценивались: профессиональный уровень участника (должность, категория, разряд и т.д.), общественная работа, участие в тех или иных разовых мероприятиях или выполнение конкретных поручений, причём общественная работа ценилась неизмеримо выше, чем всё остальное. Один участник, помнится, подсчитал: для того, чтобы сравняться по баллам с комсомольским секретарём за счёт профессиональных кондиций, молодому инженеру надо было получить Ленинскую премию (Ленинская премия – это советская нобелевка, выше ничего не было, – В.С.). Поэтому многие бросились искать хоть какую-нибудь общественную должность или постоянное общественное поручение, – в комсомоле, в профсоюзе, в ДОСААФ, в ДНД, в жилбытсовете общежития, в структурах самого МЖК.

Соревнование очень быстро приобрёло пародийные черты, как и многое в то незабвенное время. Помню такие, например, отчёты за проделанную работу с требованием начислить баллы: красил стенд соцсоревнования, играл в футбол за команду отдела, ходил на демонстрацию трудящихся, гладил флаги для демонстрации. Сейчас за пылкую любовь к тем же флагам можно получить не квартиру, а срок, причём от тех же самых народных благодетелей, чьей милостью давались и квартиры. Депутат Олег Морозов не даст соврать (Олег Морозов – бывший заведующий идеологическим отделом Татарского обкома КПСС; ныне – заместитель председателя Госдумы, главный идеолог Единой России. Впрочем, весь бывший обком при делах, сменились только флаги да иконы в кабинетах. Единственный в истории пример, когда революция совершилась не сменой власти, а её перерождением. Она этого не стесняется и открыто презирает свой электорат, который опять её «выбирает»; одна ухмылочка в президиуме содержательнее, чем часовая речь с трибуны –  В.С.). Молодые «лимоновцы» уже сидят.

Я выступал тогда в газете «Луч» и, под впечатлением этих отчётов, предлагал оценивать в баллах и то позитивное, в чём сам мог бы преуспеть, например, посещение парной, как социально значимое оздоровительное мероприятие, или посещение пивной, как воспитательную акцию, пропагандирующую культурное питие, в отличие от некультурного, в подъездах. 

Важным источником баллов были «субботники», т.е., работа на стройке ещё на этапе соревнования. Они проводились, вопреки названию, не только в субботу, но и каждый день, причём не только после работы, но и в рабочее время, и не только на стройке, но и где угодно, всюду, где потребовалась властям дармовая рабочая сила.  Кто больше участвует в «субботниках», тот получает больше баллов. Именно эти баллы чаще всего оказывались решающими при определении победителей.  Для работы на «субботниках» привлекались члены семьи основного участника, родственники, просто хорошие знакомые, но баллы начислялись на одного, чтобы он мог выйти в лидеры. В этих тараканьих бегах преимущество имел тот, у кого оказывалась длиннее «скамейка запасных».

Сам соискатель приза полностью выпадал из основной работы не только на время стройки, но и на всё время соревнования, что длилось годами. Для молодого специалиста научного учреждения отрыв от работы на такое время равносилен профессиональной деградации. Поэтому в выигрышном положении оказывался балластный, без профессиональных амбиций, контингент, малоквалифицированная публика  и все общественно активные выскочки. Среди победителей МЖК почти нет профессионально состоявшихся людей, очень немногие из них остались в институте, а большинство нашло своё призвание на блошиных рынках.

Конечно, МЖК был задуман как чисто идеологический проект позднейшего советского времени. Именно поэтому так высоко оценивалась общественная работа. Сам девиз движения: «Жильё – своими руками», был лживым. Выполнение самой неквалифицированной работы на стройке неподготовленными даже к этому людьми никак не совпадало с заявленной целью. Стройка делалась на бюджетные деньги и средства предприятий, они только перераспределялись в пользу активных участников движения, по мановению «руководящей и направляющей» длани. А как только она исчезла, не стало и желающих построить себе жильё «своими руками». Хотя очень многие лишились основной работы: строй – не хочу.

Идеологический смысл МЖК заключался в том, что молодёжь, участвующая в проекте, становилась зависимой, подконтрольной, управляемой, лояльной. Козёл, который изо всех сил тянется за обещанной морковкой, не станет диссидентом. 

А экономический смысл был самый примитивный: этот самый козёл за эту самую морковку готов затыкать собой любые дыры, а реальная  работа, хотя бы разнорабочим, всё-таки эффективнее, чем протирание штанов самым «креативным» контингентом в бесчисленных конторах, учреждениях и НИИ.

23.11. 2007